Нация. Том 3. Часть I. Главы ХIII, ХIV, ХV

Несмотря на то, что работа и семейные дела отнимали много времени, Сомов часто вспоминал Пронько и ту встречу, что состоялась с ним в ресторане «Лейпциг». Более того, он помнил досконально, можно сказать, слово в слово, весь разговор, вызванный не только дружеским расположением, но и душевным состоянием, когда им хотелось не просто говорить, а высказывать свои мысли вслух,причём честно и прямо.
   Вот и в этот вечер, когда он возвращался с работы, его воспоминания вновь коснулись того события. «Как бы я ни относился к этому человеку, – размышлял он, – но встреча с Сергеем так просветила меня, что я по-новому стал смотреть на многие общественно-политические процессы, которые происходят внутри Украины. И не только. Хотя,конечно, вопросов не убавилось, а наоборот, прибавилось! К примеру, мне ещё больше стало непонятно, почему человек так легко поддаётся влиянию других людей. Что заставляет его это делать? Ведь,подвергаясь одурачиванию, он может принести, и в первую очередь себе, непоправимый вред. Но один обманутый человек – это полбеды: все «одураченные» являются членами общества, а это значит, что они способны утратить общий разум, вследствие чего с толпой можно делать всё, что захочет тот или иной «деятель», та или иная партия. И каков же из всего этого выход? А выход, как мне кажется, один: чтобы человек не подвергся обману со стороны всякого рода шарлатанов, он должен жить поступками, а не идеями. Это жизненное правило, насколько я помню, прививали нам ещё со школьной скамьи,
поскольку в борьбе идей гибнут миллионы людей. Но прежде чем погибнуть, они становятся фанатиками, воспламеняя друг друга, подобно электрическим искрам. Остановить, убедить таких людей в ошибочности той или иной идеи невозможно – они
живут, питаются ими, как питается река бурными водами, прозрачность которых затемнена их же глубиной.Я понимаю людей творческих, одержимых,которых влечёт чувство, мысль, где сумасбродные идеи сливаются, роятся, кружатся, чтобы создать нечто выдающееся, непреходящее,что заставило бы человека не только думать, любить, но и страдать. Понять же людей идейных – нет, на это я не способен. Да и может ли идея, выражающая взгляды того или иного политика или партии, заставить человека радоваться, любить и надеяться на что-то лучшее, если они попадают под влияние внешней среды,увлекаемые примерами товарищей или нравами,
господствующими в их политическом окружении? Вряд ли в их сознании существуют твёрдые моральные убеждения, коль они преследуют свои конкретные цели, которые не всегда нравятся народу. Во всяком случае, искать у этих людей сколько-нибудь
выраженных духовных интересов не приходится, зато они отличаются большой любовью к чувственным наслаждениям: почти всегда это сластолюбцы, воры и развратники. Хотя, конечно, не мне судить о человеческой природе и маниакальных идеях людей», – заключил он для себя.
  Все эти мысли его не просто волновали, но и беспокоили. Беспокоили, в первую очередь, как человека! Он прекрасно понимал, что рассуждать – это одно, а вдаваться во все тонкости жизни – это другое. Да и не хотелось ему этого делать, поскольку он не так хорошо знал своего товарища, его пристрастия, привычки, чтобы строго судить, докапываться, что называется, до внутренней сути его души,зная, что человек он вольный, а значит, он вправе поступать так, как ему хочется. Его волновало совершенно другое, то с чем он ещё не сталкивался в своей жизни: считать или не считать идею пошлой и преступной, если она общепринята? Если она превращается, можно сказать, в путеводитель для многих миллионов людей? И можно ли одну идею обезвредить другой, не разрушив при этом общество как карточный домик?
  «Конечно, – рассуждал он, – всё, что касается идеи, в литературе давно уже описано в тысячах книгах, но разговор с Пронько послужил для меня чем-то новым, я услышал для себя больше вопросов, чем ответов. Возможно, это произошло от того, что я многого не понимаю в этой жизни. К примеру, я не могу понять, почему у населения Украины вновь возрождается болезненное благоговение перед символами, в основе которых лежит национализм, нацизм и фашизм? Тот самый фашизм, который уничтожил десятки миллионов советских людей во время Великой Отечественной войны. Украинский народ должен хорошо это помнить! Но, оказывается, память человеческая коротка, если такое не только забывается, но и предаётся забвению и при этом заявляется на весь мир, что украинский народ самый цивилизованный, самый европейский, самый великий. Какое моральное право имеют эти люди так о себе говорить? Ладно бы они являлись какой нибудь древней цивилизацией, выросшей на основе народных легенд, мифов, пусть даже фантазий, но ведь этого в их истории не было. Более того, эта нация не прошла так называемую обработку среди величайших монархов, религиозных мыслителей, писателей, философов на фоне того времени, когда они жили. Они не задеты ни временем, ни историей, поскольку у них не было никогда ни общества, ни государства, ни общечеловеческих ценностей,что образуют содержание жизни людей. Не мне их судить, конечно, но они явно переоценивают своё
значение. А если это так, то такие люди склонны к чему угодно, в том числе и к различным притязаниям. Встречая непризнание и противодействие, они легко могут вступить на путь упорной борьбы за свои мнимые права, круша всё вокруг. Выведенные из себя, такие люди не останавливаются ни перед чем. В конечном итоге они превращаются в массу социальных психопатов, которые способны на всё что угодно, лишь бы досадить окружающим. Особенно они питают тяжёлую злобную ненависть и жажду мести к тем, кто пытается сделать им замечание, стремится сдержать их в определённых рамках, проявляя к ним строгость. В таких случаях дело может дойти до чего угодно, вплоть до войны».
   При всём уважении к украинскому народу он не мог найти ответы на многие их поступки, поскольку они были за пределами его понимания. «Зачем люди так поступают, – говорил он себе, размышляя над этими многими вопросами, – отказываясь не только от своей истории, но и от своей памяти, того, что питает нас всех изнутри не только внутренним восприятием, но и внешними чувствами. Ведь помнить – это всё равно, что понимать, а чем больше понимаем, тем больше мы видим и чувствуем то положительное, что находится вокруг нас. Неужели наш ум и наши глаза застланы чем-то другим, более важным и насущным? Неужели зло засело в нашей душе так глубоко, что мы не в силах избавиться от него? Ведь человек сотворён не для того, чтобы вести войны, а для того, чтобы искать порядок и гармонию, чтобы внести самые лучшие человеческие качества в тот промежуток времени, пока он живёт, украшая эту жизнь справедливостью и почтительностью ко всему прошлому – иначе зачем человеку память?»
  Рассуждая над многочисленными вопросами, Сомов прекрасно знал, что США и Европа добрались до Украины не только для того, чтобы «насаждать демократию и свободу», а затем, чтобы, взяв её в союзники, вручив ей знамя «цивилизации», ослабить
Россию, подорвать окончательно её экономический потенциал, превратив в сырьевой придаток. Всё это было очевидно и понятно. Непонятно было другое: почему вместо отстаивания своих национальных интересов украинцы «подыгрывают» американцам,
прилипая к их западным ценностям как магнит? Почему они так легко отказались от своих кровных братьев-славян, которые дали им всё, о чём только может мечтать любая нация?
    Римский император Марк Антоний говорил, что величие римского народа проявляется не столько в том, что он завоёвывает, сколько в том, что он отдаёт. Россия отдала украинскому народу столько, что каждый гражданин России задаёт себе вполне законный вопрос: из каких соображений русский народ «осчастливил» Украину, подарив несметное количество промышленных и социальных объектов, а также огромнейшие территории, которые завоёвывали наши предки? Если украинский народ считает себя древней нацией, то почему же у них нет ни кола ни двора? Почему эта «великая» нация не удосужилась дать своему народу всё то, что есть у русских, и до чего они так охочи в своих желаниях? Ответ: никому и ничего они не дали, кроме идеологии, которая заключается в ненависти ко всему русскому. Конечно, их дело, как относиться к своим соседям – русским, но неплохо было бы им помнить при этом,
что всякий, кто строит козни против ближнего своего, обязательно упадёт в ров, который он роет.
    Не думая о будущем своей страны, не помня всего того, что сделала Россия для украинского народа, Запад оказался Украине роднее. Видимо, слишком сладостными оказались для них речи западных «друзей», рвущихся на территорию Украины не
столько помогать народу, сколько реализовывать с её территории свои задачи по уничтожению России. Можно много цитировать в этом плане западных русофобов и ненавистников России, но суть всех их высказываний одна и та же: «Нужно постоянно
бросать бомбы за Днепр и Дон, в самое сердце Руси. Возбуждать ссоры и ненависть в русском народе, чтобы они сами рвали себе когти, в то время как мы будем расти и крепнуть».
   Западные демофилы (в переводе с латыни – народолюбцы) не скрывают, что для освобождения Европы от русских они готовы пожертвовать чем угодно и кем угодно – даже украинским народом. Но украинцев все эти слова мало волнуют: им главное получить от сделок с Западом свой «кусочек пирога»… Турецкая пословица гласит: «Между голодом и сытостью пол-лепёшки». К сожалению, украинцы не хотят понимать, что, связавшись с западными странами, народ не получит ни свободы, ни выгоды, ни безопасности. Более того, народ может лишиться самой государственности. «Да и как может быть по-другому, – возбуждённо спрашивал он себя, – если народ, победивший в мировой войне, не может победить деньги, пиво и колбасу? Приняв вместо чувств покупательскую способность; вместо любви – шмотки… Неужели украинцы, да и все многочисленные народы бывшего СССР, не понимают, что под “благими” намерениями всем объявлена беспощадная война. Она опасна не только тем, что разрушается вся промышленность и государственность, а тем, что под видом свободы и демократии уничтожается самое главное – идентичность, этнос, все духовные ценности, которые
формировались многочисленными поколениями на протяжении длительного исторического периода, чтобы оставаться людьми, а не рабами. Подобные действия украинцев доказывают тот факт, что эта нация сформировалась стихийно, причём как нация политическая, а не этническая; в противном случае они вели бы себя совершенно по-другому. В первую очередь, они бы отстаивали свои национальные, этнические интересы, а не приглашали бы на свою территорию воинственные страны… К сожалению, – продолжал он размышлять, – украинцы так и не поняли, что свобода даётся людям не для того, чтобы преклоняться перед кем-то, а для того, чтобы владеть собой; быть ответственным не только за себя, за будущее своей страны, но и за своих
соседей, которых даёт Бог. А если даёт Бог, то жить с ними нужно дружно. И никак иначе. Неужели в нас, людях, заключены две души и две силы, каждая из которых влечёт нас в свою сторону: одна – к добру, другая – к злу, ибо столь резкий переход от одной краткости к другой не может быть объяснён никакими другими доводами и обстоятельствами?» – Поразмыслив немного, он продолжил: – Возможно, дело в том, что мало кто из людей смотрит на себя со стороны. Всем, кажется, что они делают всё правильно в зависимости от того, “куда дует ветер”. Никто не хочет приписывать себе неустойчивость и противоречивость, так же как все отрицательные
качества: лживость, ненависть, предательство и т.д. Все считают себя умными, вежливыми и добрыми, а на самом деле всё не так. Хотя бы потому, что никто не хочет приходить к пониманию нелепости своих выходок. Хотя, чтобы я ни думал по этому поводу, всё это лишь мои мысли, и больше ничего. К украинцам они могут не иметь никакого отношения, поскольку судить о нации каждый может. В конце концов, если какому-то народу хочется разнообразных случайностей, то пусть он плывёт по волнам жизни или, наоборот, тонет; предоставив свою жизнь себе,а не кому-нибудь».
   Сомов не только думал, мыслил и рассуждал; с каждым прожитым днём он видел, как на его глазах люди отказывались от высших человеческих ценностей – добродетели и морали, украшая своё настоящее и будущее всеми цветами своего воображения. Вместо того чтобы бежать от толпы, укоренившейся в каждом украинце, вместо того чтобы признать опасность подобного явления, люди послушно шли за этой толпой на призывы заокеанских «добродетелей», не понимая, какая расплата их ждёт впереди. И в этом ему виделась трагедия. Не будучи психологом, он прекрасно знал, что когда мозг и сердце человека принадлежат толпе, он не может следовать
истинной морали, он не может обрести себя, потому что не знает, как и что делать, а значит, не видит необходимости в более возвышенном поведении. Проще говоря, боясь остаться с пустым желудком, человек остаётся с пустой душой, превращаясь в
варвара. У него возникают непредсказуемость, насилие, жестокость – всё то, что было свойственно первобытным людям. Но большая опасность, как он считал, заключалась в том, что если этот абсурд повторять регулярно и настойчиво, он будет пропитывать мозг и кости людей. А если учесть общую экономическую нестабильность в стране, трудности с работой, неумеренные желания, которые формируют в людях всеобщий культ денег и нежелание заниматься самореализацией, то становится понятно, почему агрессивный национализм так популярен. А если к этому добавить речи новоявленных идейных политиков: «Вы плохо живете не потому, что вы чего-то не сделали,а потому, что в этом виноваты русские,в этом виновата Россия», то многое становится понятным. Подобная психическая ущербность украинского народа говорила только об одном: о падении человеческого «я», которое лишало людей не только воли, но и здравомыслия, без которых они не смогут нормально жить, во всяком случае, так, чтобы поступать сознательно, по совести. Других мыслей по этому поводу у Сомова не было, впрочем, кроме одной: как бы не заразиться ему в этой толчее их языком и тоном. Ведь если верить словам Бианта, то «большая часть народа – это всегда наихудшая», или тому же Экклезиасту, который говорил, что «и в целой тысячи не найти ни одного умного и доброго». Нужно или подражать людям порочным, или же ненавидеть их – иного, к сожалению, не дано.
   Однако при всей трагичности этих слов Сомова успокаивало то, что он здраво осознавал, а это не всякий может сказать про себя, какая пропасть лежит между украинцами (проповедующими нацизм и национализм) и им. Поэтому «заражаться» их бациллами он был не намерен. Во всяком случае, зная свои достоинства и пороки, он не надеялся на идейных благодетелей, а пытался всё искать в себе, не огорчая никого.
    «Нет, как бы там ни было, что бы там ни происходило в Украине, – рассуждал он, – нынешняя активность украинцев в сторону национализма не по мне. Лучше всего довольствоваться самим собой и благами, порождёнными мной самим.Во всяком случае, жизнь должна кипеть внутри меня, а не ради какой-то партийной идеи, к которой разум приковывает нашу совесть. А без совести, этой внутренней чести, нельзя уже будет вырваться на волю, не разорвав своего сердца и не испепелив своей души.
Да, плохи мои дела. А всё потому, что я думал, что я знаю этот народ. А оказывается, я ничего о нём не знаю. Словно его и не существовало вовеки. Бог
ты мой, как же я заблуждался! Впрочем, что теперь об этом говорить: дело сделано! Теперь по всем вопросам нужно обращаться только к себе самому. Конечно, считать всякий день последним я не буду – не тот случай; но и надеяться на что-то лучшее,
увы, вряд ли придётся. Короче, поживём – увидим!» Эти и другие мысли, в которых он пытался уловить не только дух времени, но и понять психологию украинцев, не покидали его до самого дома.

   Был уже поздний вечер, года Сомов зашёл в квартиру. Уставшему и голодному, ему хотелось только одного: поесть и лечь спать.
– Дети уже спят? – раздеваясь, спросил он тихим, уставшим голосом у жены.
– Уложила кое-как… – не особо довольным голосом проговорила Наталья. – Всё тебя ждали.
– А что меня ждать… Ты же знаешь, где я.
–Знаю, да не знаю, – с некой злобой проговорила Наталья. – Я что, за тобой слежу, что ли?
– Не начинай, пожалуйста, я очень устал…
Ничего не сказав, Наталья зашла на кухню и закрыла за собой дверь.
В то время как Егор принимал в ванной душ, Наталья накрывала стол. Выйдя из ванны и ничего не говоря, он прошёл на кухню и, сев за стол, стал есть. Какие мысли одолевали его в этот момент, сказать было сложно; но по его лицу можно было видеть, что его явно что-то не устраивало, а вот что, сказать
было сложно.
– Днём звонила сестра, – тихо, почти шёпотом, проговорила Наталья, ставя на стол чашку с горячим чаем.
– Светлана? – посмотрев на жену, спросил Егор.
– А что, у тебя есть ещё другая сестра?
– Да нет…
– А что тогда спрашиваешь?
– Как у них дела?
– Неважно.
– А что так? – Тут же встревоженно спросил он.
– Позвони, узнаешь.
   После этих слов Егор хотел сказать что-то ещё, но промолчал, осознавая, что лучше поговорить ему с сестрой самому, не прибегая к «испорченному телефону».
   Посмотрев на часы, чтобы прикинуть разницу во времени с Томском, он тут же встал из-за стола и вышел в зал, где находился телефон. Прикрыв дверь в детскую комнату, он подошёл к аппарату и начал не спеша набирать номер. Телефон не отвечал ни на первый звонок, ни на последующие, дозвониться он смог только на пятый раз. Несмотря на позднее время, разговор с сестрой был длинным. Егор старался больше слушать, чем говорить. В то время как он слушал, лицо его менялось несколько раз: то оно было хмурым, то грустным, а то и вовсе печальным.
Глаза тоже говорили сами за себя: временами он их то закрывал, то прищуривал, а то и вовсе прикрывал левой ладонью, словно пытался что-то скрыть от посторонних глаз. Одним словом, глядя на него, можно было с уверенностью сказать, что все его
действия отражали не только его характер, но и душевное состояние.
– Я понял… да, да, конечно… – не повышая голоса, отвечал он, погружённый в свои мысли. – Давно?.. Понятно…. Пожалуйста, не волнуйся. Всё будет хорошо. Во всяком случае, надо надеяться на лучшее…
   Слушая Сомова, можно было подумать, что в семье сестры произошло, что-то чрезвычайное, что сопряжено с некой опасностью, причём опасностью для жизни человека… Глядя на него со стороны (несмотря на его усталость), можно было видеть, как в нём просыпалось нечто такое, что могло бы оказать сестре срочную помощь, успокоив её от некоего страха и опасности, что её явно мучили. Во всяком
случае, в эти минуты он не мог оставаться равнодушным к той беде, что постигла семью сестры.
   – А что говорят врачи? – тихим, спокойным голосом спросил он. И после того как выслушал сестру, сказал: – Я всё понимаю, но нужно надеяться на лучшее. Пожалуйста, возьми себя в руки и успокойся. Этим ты ему больше поможешь, чем будешь переживать. Вот и хорошо. Конечно, конечно... Скажи, как мама? – проговорил он, низко склонив при этом голову, словно пытаясь быть к ней как можно
ближе. – Понятно. Нет, пока не планирую… Хорошо, как скажешь… Сегодня уже поздно, позвоню завтра. У нас всё нормально… да, да… передам, конечно! Звони, пока, – с некоторой тревогой в голосе сказал он, положив трубку.
    После разговора с сестрой Егор никак не мог найти себе места… В какой-то момент он тихо прошёл на кухню, сел за стол и о чём-то задумался. Не прошло и минуты, как зашла Наталья: открыв одну, вторую дверку навесного шкафа она пристально что-то искала.
– Ты в курсе?
– В курсе.
– Даже не знаю, что и думать.
– Ни мыслями, ни словами этому горю не поможешь. Тут уж как бог даст.
– Так-то оно так, но всё же…
– Я пошла спать. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – провожая взглядом жену, проговорил Егор.
Сидя за столом, он не знал, что делать, какие усилия приложить к решению той проблемы, о которой только что услышал из уст сестры. С какого дела, слова, символа начать, чтобы одно подталкивало другое, выстраивая некую конструктивную идею, как ему поступить?
   Стараясь ничего не пропустить из того, что сказала ему Светлана, Егор прокручивал в голове каждое её слово, пытаясь осмыслить и понять весь трагизм
того, что случилось. А случилось следующее. Василий, муж Светланы, офицер ФСБ, находясь в командировке, тяжело ранен в боевых действиях на Северном Кавказе. Всех подробностей, безусловно, она не знает, знает только то, что в настоящее время Василий находится в Московском военном клиническом госпитале. Со слов лечащего врача, состояние его тяжёлое, но стабильное. И эта новость, безусловно, не могла не огорчать Егора.
    Размышляя над этой бедой, он тут же вспомнил Николая, их последнюю встречу… и в сердце защемило ещё сильнее. «Да, несладко сейчас военным на Кавказе, но и другого выхода нет, чтобы защитить страну», – заключил он для себя.
    В какой-то момент он взял свой дневник, ручку и что-то записал. Слов было немного. Но ему, видимо, в этот момент было достаточно их, чтобы, избороздив своим ненасытным шрифтом часть страницы, они замкнули в себе нечто важное, что
окажется нужным ему в дальнейшем в создании какой-то своей собственной формы. Отложив записи, он взял книгу Булгакова «Мастер и Маргарита»(этот роман не только успокаивал его, но и наводил на определённые мысли) и начал медленно листать
страницу за страницей, словно что-то выискивая. Глядя на него, можно было подумать, что в руках у него не книга, а музыкальный инструмент, благодаря которому он сможет не только «капля за каплей» наполнить сердце и оживить его, но и достичь края вечности.
    «Казнь», – прочитал он про себя. И, о чём-то подумав, начал читать дальше: «К закату место казни было оцеплено спешившимися всадниками кавалерийской алы и ярусом выше пехотинской когортой. Кентурия Крысобоя, растянувшаяся по краям дороги, конвоировала повозки с осужденными, палачами и столбами для повешения. В конце шествовали солдаты, за ними двухтысячная толпа любопытных. Конница пропустила в первое оцепление толпу, в оцепление когорты пустили лишь конвой,
осужденных и палачей. Страдая от невыносимой жары, солдаты в обоих оцеплениях проклинали казненных и желали им быстрой смерти. Из пик и плащей они устроили себе шатры от солнца, шлемы заменили мокрыми повязками, воды не хватало. К
четвёртому часу казни зевак не осталось. В городе было интереснее, там готовились праздновать Пасху. В стороне, безучастно наблюдая за мучениями умирающих на крестах, сидел, прикрывшись капюшоном, начальник тайной службы, исполняя
поручение Пилата. С обратной стороны холма прятался единственный зритель. Он прибежал к началу казни, пытался прорваться сквозь цепь солдат, но, получив удар в грудь, отказался от своих попыток, уединился в расщелине.Иногда он разговаривал
сам с собой и записывал увиденное на пергаменте.Это был Левий Матвей. Он, опустив Иешуа одного, мучился дурными предчувствиями. А придя в город, услышал на площади, как объявляли приговор. Он побежал в толпе за приговорёнными, молясь о скорейшей смерти для учителя. Решив помочь избежать Иешуа истязаний, украл в хлебной лавке нож, чтобы убить его. Вернувшись, понял, что опоздал. По истечении четырех часов казни стал проклинать себя и Бога, требуя справедливости и чуда. Внезапно поднялся сильный ветер и появилась огромная туча. Из города прискакал командир когорты, что-то негромко сказал Крысобою и человеку в капюшоне. Солдаты стали собираться, кентурион с палачами направились к повешенным. Палач окликнул Га-Ноцри и протянул к губам на копье мокрую губку, а затем пронзил копьём сердце. После так же закололи других…»
   Размышляя над тем, что он прочитал, Сомов вспомнил слова Сократа: «На свете нет злых людей, есть люди, которые не знают, как делать добро». «Но так ли это? – подумал он. – Может, добру лучше быть с кулаками; может, будет лучше, если человечество станет за него бороться всеми силами, а не агитировать различными средствами, ведь зло оно и есть зло – никакими уговорами его не победить. Может быть, борьба за добро и есть та величайшая истина, к которой надо стремиться? Может быть, это и есть Голгофа нашей совести? Вопросы, вопросы, вопросы…»


                Глава ХIV

  Наступившие осенние дни в Киеве мало чем радовали. Мощное противостояние между политическими партиями, фракциями и различными группами, которые рождались каждый день как грибы, набирало обороты. Оглушённый всевозможными резолюциями, планами и задачами, украинский народ начали массово вовлекать в идеологическую борьбу.
Не в силах разобраться в этом политическом хаосе, народ молчаливо наблюдал за действием политиков новой Украины, пытаясь понять, кто ему враг, а кто друг; кто с кнутом, а кто с малиновым вареньем. В общем, всё было как в той поговорке: «Визгу много,а шерсти нет».
  И всё же, глядя на украинских политиков, некое экстенсивное развитие мысли народ всё же видел. Другое дело, люди не знали: на пользу это обществу или во вред? К примеру, в марте 1993 года кабинет министров Украины разрешил работу «доверительных сообществ», или трастов, открыв эпоху финансовых пирамид. Причём сделали они это одновременно с Россией, где запустили «МММ». Принцип работы и там, и там был прост: у населения принимали вклады под баснословные 10–15% в месяц. Такая доходность, благодаря агрессивной рекламе, привлекала миллионы вкладчиков. Проценты первым платились из вкладов последних. Понятно, что как только прекращался поток новых вкладчиков, пирамида рушилась. Добиться возврата денег было невозможно. И всё потому, что само государство потворствовало этому преступлению, создавая тем самым различные формы криминальных структур, где накапливался первоначальный капитал. А население, между тем, перебивалось с хлеба на воду.
   Если поинтересоваться вопросом, почему население повсеместно «повелось» на обман, поверив соблазнам призрачного мира, то выявится несколько причин.
   Во-первых, за счёт массовой рекламы: телевидение в этот период было не только авторитетным источником информации (стереотип ещё советского времени), но и трибуной, с высоты которой день и ночь лилась «истинная» информация.Люди считали, что если это говорят по телевидению, то это правда. И переубедить народ было невозможно – всё воспринималось за чистую монету. Склонность к легковерию и податливость на убеждение со стороны достигли, если можно так сказать, своего апогея. Душа людей (от отсутствия веры) была настолько мягкой и податливой, что оказалась не способной оказывать сопротивление под тяжестью первого обращённого к ней убеждения. Как сказал в своё время один очень мудрый человек: «Как чаша
весов опускается под тяжестью груза, так и дух наш подвластен воздействию очевидности».
   Во-вторых, многие люди увидели в трастах возможность вырваться из той нищеты, в какой оказались… Какая ни есть, но была надежда. И люди хотели найти в этой надежде хоть какую-то точку опоры.
   Одним словом, «новизна» побуждала людей принимать самые безрассудные поступки, от которых они страдали сами. Если бы они достаточно хорошо отличали невозможное от необычного, правду от лжи и всё то, что противоречило правде вещей и законам природы, если бы они не были безрассудно доверчивыми, то тогда бы ничего не было бы чрезмерного, от чего они могли бы страдать.
   В общем, тщеславие и любопытство губило тысячи и миллионы людей в этот трудный исторический период.
   В довершение всего жители Украины впервые, наверное, с войны вспомнили, что означает жить без света. Начались веерные отключения, люди могли в день по 8–10 часов сидеть без электричества.
   И это в государстве, где был замкнутый цикл производства электроэнергии и вообще мощнейшая в Восточной Европе генерация, включавшая четыре атомных станции. Все эти факты, так или иначе, настораживали и пугали Сомова, так как всё это
могло привести к непредсказуемым последствиям, а проще говоря, к взрыву, и каков он может быть для всей Украины, никто не мог предполагать. Но народ ничто не могло остановить, они продолжали восхвалять ангелов, но идти за демонами, которые
всё больше и больше выступали за возрождение в стране чего-то нового и непонятного. Всё это предвещало большую беду.
   Не лучше обстояли дела и в России. Москва была охвачена волнением…
   3 октября политический кризис завершился победой президента Бориса Ельцина и разгромом Верховного Совета России, закрепив, тем самым, бесповоротность демократического пути развития. За трагическими событиями в Москве следила не только вся Украина, но и весь мир! Все ждали развязки – и она наступила.
   Для руководства бывших советских республик это не было никакой неожиданностью, поскольку они все хорошо знали, кто такой Ельцин и на что он способен, особенно когда хорошо выпьет. А пил он, надо сказать, в последнее время, не просыхая. Быть
под «хмельком» было его нормальным состоянием. Более того, руководители бывших республик видели связь этого человека с западными странами, в том числе с Америкой. А она, как показывает история, никогда не дружит просто так, у неё всегда есть соблазн к тем странам, которые можно использовать в своих интересах, превратив их в вассалов Америки. Но это мало кого волновало. Особенно население
Украины. В этой ситуации Ельцин привлекал украинцев вовсе не тем, что он с кем-то дружит, а с кем-то нет, он привлекал их своей непримиримостью к коммунистическому строю, который разрушал с неимоверной жестокостью. И, конечно же, тем, что в период (1990-1991 годов) он фактически подталкивал украинцев к независимости, поскольку этот шаг был ему на руку в политической борьбе с Горбачёвым.
   Приход к власти Александра Руцкого и Руслана Хасбулатова воспринималось руководством Украины не иначе как катастрофа, поскольку, как они считали, эти коммунисты могли вернуть их страну к прошлому. И не просто к прошлому, а к красному прошлому с советским оттенком. Все считали, что, одержи они победу, территориальной целостности Украины пришёл бы конец. Эта боязнь исходила из того, что компартия Украины хоть и была официально ликвидирована, но её лидеры по-прежнему оставались на государственных позициях. В Верховном Совете республики, к примеру, коммунисты сформировали устойчивое большинство,
так называемую «группу 239», и легко проводили любые решения. Да и руховцы вели себя весьма своеобразно. С трибуны сессий клеймили позором КПСС и КПУ, выступали против засилья советской  бюрократии, обличали социалистический строй и требовали больше демократии. Однако голосовали в унисон с «группой 239». Напрашивался законный вопрос: почему они так поступают?
   Ответ на этот вопрос дал президент США Джордж Буш-старший ещё 1 августа 1991 года, когда выступал в Верховном Совете Украины. Говоря с трибуны, он призвал украинцев отказаться от сепаратистских идей и поддержать процессы демократизации советского общества, начатые Михаилом Горбачёвым. «Президент Горбачёв, – говорил он, – добился поразительных вещей, и целями его политики гласности, перестройки и демократизации являются свобода, демократия и экономическая свобода. Мы будем поддерживать как можно более прочные отношения с советским правительством президента Михаила Горбачёва, – заявил Буш-старший. И добавил:  – …американцы не будут поддерживать тех, кто стремится к независимости для того, чтобы сменить тиранию местным деспотизмом. Они не будут помогать тем, кто поощряет самоубийственный национализм, порождаемый межнациональной ненавистью».
   Слова американского президента тут же были услышаны всеми украинцами. Боясь гнева Америки, украинские националистические «демократы» не высовывались, даже на Западной Украине, поскольку идею самостийности мало кто поддерживал. Советская держава казалась им вечной и нерушимой. Но одно дело Горбачёв, а другое дело, когда к власти пришёл Ельцин. «Обнажив» меч против своих соратников, он покончил с «идолом коммунизма» не только на территории России, но и на территориях
всех бывших республик СССР, обострив, что называется, одним махом хрупкий мир на всём постсоветском пространстве. Остановить этого разрушителя было невозможно. Почувствовав власть и поддержку США, его понесло так, что он рубил направо
и налево, словно в его кровь и плоть вошли новые дьявольские силы, про которые он не знал и не ведал раньше. Тем более он прекрасно понимал, что толпа всячески обожает таких людей, как он. И не просто обожает – любит! Она идёт за такими людьми в огонь и в воду, не вдаваясь в какие-то частности. В этом историческом «походе» она готова простить ему всё, чем грешит сама: ничтожество, глупость, презрение, себялюбие, завистливость и неблагодарность.
   На этой волне все с интересом следили за Ельциным, человеком, который выступал с самых первых дней развала Союза за независимость Украины. Все, от мала до велика, хорошо помнили его слова: «Проснулся утром – подумай, что ты можешь сделать для Украины?» И он делал… Во всяком случае, когда расстреливали в Москве из танков Верховный Совет, власть Украины ликовала! 
   Расстрел парламента показывали в прямом эфире все мировые телевизионные каналы, представители которых слетелись в Москву на день раньше… Расставив телевизионное оборудование по всей столице, они заранее готовились к настоящему американскому «вестерну», зная, как стервятники, где и когда прольётся человеческая кровь. Всё было срежиссировано в голливудском стиле, до секунды.
Кадры шли один за другим: военная техника; многотысячная толпа; автоматные и пулемётные очереди и, наконец, развязка – стрельба из танков по Белому Дому, где главный герой, Ельцин, сражаясь с красной чумой, одерживает победу. Такая реклама не могла не зажечь украинский народ, особенно бандеровцев. Победа Ельцина, как они считали,давала им возможность наконец-то осуществить свою мечту,исторический путь которого был отмечен постоянной борьбой с «москалями-ордынцами». И вот наконец-то настал тот долгожданный час, когда Ельцин, словно «золотая рыбка», исполнил их желание.
   Но этого им было мало. Украинцам захотелось не только стать частью европейского мира, но и заглянуть подальше – не вглубь и не в сторону,а за океан, где, как они считали, открываются интересные перспективы с Америкой, с которой они могли бы шагать в ногу, перейдя «из низшей лиги в высшую». Но и на этом их желания и мечты не заканчивались, поскольку каждого здравомыслящего украинца посещала мысль о вступлении в НАТО, чтобы совместными усилиями в недалёкой перспективе победить орков и прочих российских туземцев.
    Сомов хорошо знал, что конфликт между Ельциным, правительством и Верховным Советом, вызванный многими несогласованными действиями, особенно в области приватизации и либеральных реформ, тянется ещё с 1992 года. Парламент беспокоил тот факт, что команда Ельцина, обременённая обязательствами перед США, согласовывала все важные государственные вопросы не с членами российского парламента, а с президентом и Госдепартаментом США. В результате таких «согласований» страна доведена до катастрофического состояния.Учитывая этот факт, Верховный Совет подвергал жёсткой критике действия Президента и правительства. В свою очередь, чтобы завуалировать свою неспособность управлять страной и скрыть истинных дирижёров проводимой им политики, с подачи западных советников (в основном ЦРУ) Ельцин и правительство начали массированно обвинять Верховный Совет в разжигании страстей, которые мешают им осуществлять дальнейшие демократические преобразования в стране.
    Первое серьёзное столкновение между президентом и Верховным Советом произошло в марте 1993 года, когда Верховным Советом было вынесено Ельцину, как главе государства, недоверие и объявлен импичмент. Но до конца довести это дело не удалось: для принятия решения парламентариям не хватило нескольких голосов (определённая часть членов Верховного Совета была подкуплена представителями Госдепартамента США). Дальше – больше. После этого Ельцин всё отчётливей проявляет стремление к незаконным действиям и методам политической борьбы, вплоть до репрессий. Аргументами для такого вывода было создание незаконного Государственно-правового управления президента, осуществляющего контроль над всеми правоохранительными и силовыми министерствами, и внесение президентом в Верховный Совет проекта закона о политической уголовной ответственности за действия, нарушающие указы президента и противоречащие интересам России. Несмотря на словесные заверения о принадлежности к правовому государству, Ельцин всё чаще и чаще шёл на поводу у тех, кто ему предлагал «добить политических противников», усмирить сопротивляющихся «крепкой удавкой». И это были угрозы не только против личностей, а в первую очередь против конституционного строя страны, против парламента, против спокойствия и мирной жизни граждан. Слова Ельцина: «Мы сейчас ведём артподготовку. А решающее сражение предстоит в сентябре» застало граждан России врасплох. Никто ничего не понял: по ком ведётся артподготовка и с кем желает сражаться президент, если народ поддерживал его все последние годы. Но слово – не воробей, вылетит – не поймаешь. Народу оставалось только одно –
ждать, помня пословицу: «Скажи мне, как ты отдал приказание, и я скажу, как оно будет выполнено».
    Чтобы отыграться за импичмент и исключить дальнейшее противостояние в проведении либеральной политики на территории России, 21 сентября Ельцин издаёт указ за №1400, в котором распускает Верховный Совет и Съезд народных депутатов, тот самый съезд, который избрал его президентом России. Но это было ещё не всё. В этом же указе Ельцин огласил, что новым законодательным органом должно стать Федеральное Собрание РФ –двухпалатный парламент, работающий на постоянной основе, выборы которого пройдут в декабре. Прочитав этот Указ из средств массой информации, члены парламента отказались подчиниться его исполнению, поскольку
он противоречил действующей Конституции. Парламентарии приняли свой «документ», который лишал всяких полномочий Ельцина как президента страны. Своим решением Главой государства они избрали вице-президента Александра Руцкого.
  Практически неделю команда Ельцина советовалась с представителями американского посольства по возникшему кризису. В ночь с 1 на 2 октября состоялся долгий разговор между Биллом Клинтоном и Борисом Ельциным. Со своей стороны, президент
США интересовался ситуацией по сохранению власти в стране, а также говорил о тех мерах, которые предприняты Госдепартаментом США. В Россию был направлен многочисленный штат сотрудников ЦРУ, ФБР и других структур. Кроме того, Клинтон
поднимал вопрос об оказании срочной военной помощи в виде ограниченного военного контингента, но Ельцин, обращаясь к Клинтону, сказал, что введение ограниченного американского контингента может повредить свободе и демократии, что устанавливается им в России, заверив американского президента, что справится сам, своими силами.
   2 октября, в полдень, ряд оппозиционных партий и движений провели митинг в поддержку Верховного Совета на Смоленской площади. Среди них были известные политики, писатели, деятели искусства и многие другие. Митингующих окружили милиционеры и ОМОН. Началось подавление восстания.Избитые и раненые оппозиционеры вынуждены были обороняться, но, кроме камней, в их руках ничего не было. После жестокой расправы митинг был разогнан, а многие его участники арестованы.
Так произошло первое столкновение на Смоленской площади с ельцинским режимом.
Но этим днём всё не закончилось. Рано утром 3 октября 1993 года в Москву въехало
множество БТРов без опознавательных знаков. Первыми были расстреляны охранники Белого Дома. Уцелевшие открыли ответный огонь, но это их не спасло. К 11 часам вся центральная часть Москвы была запружена москвичами. Одни вышли, чтобы
помочь Верховному Совету, другие – Ельцину (с одной и другой стороны было Обращение к гражданам страны). В этой «заварухе» ни защитники Белого Дома, ни атаковавшие его не могли заметить, что по ним вёлся прицельный огонь снайперов. Это стало понятно тогда, когда этот факт стал очевиден:  людям стреляли в спину. Этими действиями «кто-то» пытался вбить клин между противоборствующими сторонами, чтобы вызвать панику и злость. В это время американская телекомпания CNN вела
прямой репортаж с места событий, показывая всему миру, как команда Руцкого, противившаяся приватизации и либеральным реформам, убивает людей на улицах Москвы, пришедших поддержать Ельцина. Конечно, как и планировалось спецслужбами
США, этот репортаж вызвал негодование во всём мире с осуждением Руцкого и Хасбулатова, применивших силу против мирных граждан. Через два часа после начала трагических событий в поддержку «всего человечества и персонально Ельцина», по американскому телевидению выступил президент США Билл Клинтон. Он сказал, что
Ельцин не причастен к убийству мирных жителей, что виноваты в этом только Руцкой и его многочисленные наёмники,что Ельцин никогда не сможет отдать приказ солдатам на то, чтобы они убивали мирных людей. Чудовищный сценарий был не только написан,
но и реализован. Вот только кем и зачем? Ответов Сомов не знал до тех пор, пока не встретился с очень близким ему человеком.


                Глава ХV

 Встреча с Николаем Ворониным (такая была его фамилия) произошла в первую субботу ноября.Николай, как старый друг Сомова, не мог ему не позвонить, так как приехал на Украину из России по делам всего на несколько дней. Не откладывая встречу, он сразу же позвонил Егору по телефону и после недолгого разговора предложил встретиться. Отказавшись от домашних планов, Егор согласился, зная, что эта встреча даст ему возможность не только увидеть друга,но и возможность пообщаться, узнать из первых уст о его делах и здоровье. Наталья решение мужа не одобрила, ссылаясь на то,что в субботу они должны быть всей семьёй у родителей по поводу какого-то важного события. Но Егор настоял на своём, сказав, что другого времени у него не будет встретиться с другом, поскольку он пробудет в Киеве всего несколько дней. Доводы Егора Наталью не убедили: «Езжай куда хочешь и когда хочешь», – это были её последние слова в этом разговоре.
 В субботу в назначенный час Егор был уже в условленном месте. Ждать Николая долго не пришлось…
– По тебе хоть часы сверяй! – радостно проговорил Сомов, встречая Николая.
– Воинская привычка, не более, – крепко обнимая Егора, проговорил Николай. – Очень рад тебя видеть. Дай хоть посмотрю на тебя…
– А что на меня смотреть, я же не красная девица.
– Да ты лучше! Вон как возмужал, настоящий сибиряк!
– Ты тоже, как я вижу, парень хоть куда!
 Сказав эти слова, Егор окинул взглядом Николая с головы до ног, подумав при этом, что этот человек предстал перед ним таким, каким он его видел несколько лет назад, при первой их встрече в Припяти: высоким, подтянутым, широкоплечим, аккуратно подстриженным и чисто выбритым.Одним словом, настоящим офицером! Человеком, можно сказать, приятным во всех отношениях.
После недолгого разговора они зашли в небольшое кафе, что находилось недалеко от них, за углом жилого дома. В заведении практически никого не было, за исключением трёх молодых парней и девушки, сидящих в правом углу зала возле окна. Они громко разговаривали и периодически смеялись.
 Окинув взглядом зал, Николай и Егор выбрали себе столик в небольшом уютном закутке, что находился в левой стороне зала. Не успели они присесть,как к ним подошёл официант…
– Ну, что, закажем по рюмочке, за встречу! – обращаясь к Николаю, предложил Егор.
– По рюмочке, Егор, мы с тобой в следующий раз выпьем.
– А что так?
– У меня сегодня ещё важные дела предстоят,а вот пивца можно. Здесь, кстати, оно не такое уж и плохое.
 Заказав по две кружке пива, они продолжили разговор.
 – Рад, очень рад тебя видеть, – глядя на Егора весёлыми, можно сказать, озорными глазами, проговорил Николай. – Это сколько же мы не виделись?
– Кажется, четыре года, – вспоминая, проговорил Егор.
– Ну, да, точно! В 1989 году мы виделись последний раз. Кафе, помнишь?
– Ну как же не помню. Конечно, помню. Не такой
уж я был… хотя…
– Потом мы поехали к Борису.
– Кстати, как он?
– Нормально. Летает на международных авиалиниях…
– Ох ты! Молодец!
– Ну, а что ты хочешь: лётчик он классный! Таких лётчиков, как он, днём с огнём не найдёшь.
– Да и как человек он хороший, – тут же сказал Егор, соглашаясь с мнением Николая. – Я не говорю уже про его гостеприимство…
– Этого у него не отнять: что есть, то есть!
 В это время официант принёс пиво и, поставив на стол удалился.
– Как хорошо мы тогда посидели... – тихо, вполголоса, проговорил Егор.
– Да, есть что вспомнить,– проговорил Николай.
– Ну, что, давай выпьем за встречу!
– Отличный тост!
Сделав несколько глотков, Николай поставил кружку и, глядя на Егора, спросил:
– Ты в отпуске?
– Не совсем.
– Что значит не совсем?
– Я в Киеве уже как полгода.
– Вот те на! Ты что, серьёзно?
– Серьёзней не бывает.
– А почему молчал всё это время?
– Переезд – это как большой пожар… нет времени ни на что. Когда с этим вопросом закончил, нужно было решать вопрос с работой – вот так всё и катится…
– Ты же, как я помню, рвался в Сибирь?
– Для этого были серьёзные причины…
– Да, да, я помню… Кстати, как дочка?
– Всё нормально, растём! – И, немного помолчав,
Сомов сказал: – У меня же и сын родился!
– Сын! Когда? – с нескрываемой радостью и любопытством спросил Николай.
– В мае 1990 года.
– Ну, ты даёшь… Ай да молодец! Поздравляю! Давай, чисто символически, за сына… –   Поставив кружку, Николай спросил: – Как назвали?
– Александром. В честь отца.
– Понимаю. Это правильно, – глядя на Егора,проговорил Николай. – Извини, перебил тебя…
– Ничего, ничего. Отвечая на твой вопрос, должен признаться, что переезд был вынужденный…
– Что-то случилось? – с тревогой в глазах спросил Николай.
– Да как тебе сказать… Положение в атомной отрасли стало таким туманным, – начал говорить Сомов, – что никакой перспективы не просматривалось: всё, что можно было ликвидировать, ликвидировали; всё, что можно было законсервировать,
законсервировали до лучших, что называется, времён. А будут ли они, эти лучшие времена, сам понимаешь, никто не знает. Короче, выбора не было. Это во-первых; а во-вторых… из-за супруги.
– А что было не так? Хотя, я помню, ты говорил прошлый раз…
– Не нравилось ей там… Короче, тянуть с отъездом было уже нельзя.
– Да, такое бывает. Мне всё это знакомо… Я ведь тоже много лет переезжал с гарнизона в гарнизон… От этого, в общем-то, мы и расстались.
– Да, жизнь военного, конечно, не мёд… Извини, что спрашиваю: она теперь замужем?
– Кто?
– Ну, бывшая жена?
– Ты знаешь, скажу честно: этот вопрос меня интересует меньше всего. А почему ты спросил?
– Я спросил потому, что не всегда понятна логика женщины, которая уходит от красивого и умного мужика.
– Должен тебя сказать, Егор, у женщин на этот счёт всегда имеется своя правда, и судить их мы не вправе. Во всяком случае, любая женщина, разочарованная браком, имеет полное право выстраивать свою жизнь. И это нормально!
– Согласен. Ещё раз извини, что…
– Егор, да какие тут могут быть извинения, всё нормально, – стараясь уйти от воспоминаний, проговорил Николай. И тут же спросил: – Насколько я помню, родители жены живут в Киеве?
– Да, в Киеве. Они и помогли нам с переездом, а так бы не знаю, чем всё это закончилось.
– Вот и не верь в эту судьбу, – проговорил Николай и тут же продолжил: – Как бы мы ни хотели, что бы мы ни думали, а миром правят судьба и прихоть.
– Получается, что так.
– Где теперь трудишься? – глядя на Егора, с интересом спросил Николай.
– В строительном управлении… Инженером по технике безопасности.
– Ясно. Да, наломали мы дров с этой чёртовой перестройкой…
– Самое страшное, Коля, не это.
– А что?
– То, что такой разрухи не было даже в войну. Да, были разрушены города, деревни, посёлки, но это было на оккупированных территориях, а сейчас мы уничтожаем всё своими руками – от запада до востока, от юга до севера. Гибнут города, стираются
с земли тысячи деревень, посёлков, причём без всяких бомбёжек и артобстрелов. Я не говорю уже про заводы и фабрики – это просто какая-то катастрофа. Да что мне тебе говорить, ты всё это знаешь лучше меня.
После этих слов, переведя дыхание, Сомов замолчал, видимо, подыскивая нужные слова.
– Нет, Егор, это не катастрофа.
– По-твоему, это не катастрофа?
– Это больше похоже на апокалипсис.
– Ты хочешь сказать, что…
– Нет, нет… Речь о конце света не идёт. Здесь совершенно иное: быть или не быть русской нации – вот в чём вопрос!
 После этих слов каждый из них о чём-то задумался, словно подыскивая нужные слова. Первым паузу прервал Николай.
– Ты прав, – сказал он, – всё уничтожено, покорёжено и извергнуто… Произошло, можно сказать, самосожжение.
– Не знаю, кто кого убил, но всё это не к добру, – глядя на Николая, проговорил Сомов. – К тому же я не могу понять, какие такие силы заставляют людей
покоряться лжи и предательству наших правителей? Ведь они «обнулили» нашу жизнь, заставив жить заново, понимаешь? Словно мы не люди, а какие-то истуканы с острова Пасхи. А мы ведь живые люди, у каждого из нас есть своя история, своя память.
Что же происходит с нами? Куда мы катимся?
– Ох, Егор, если бы мы знали, где упадём, то и соломки бы подстелили. Тут уж так получается: какой феникс, такое у него, видимо, и самосожжение.
– Хорошо сказал, – глядя на Николая, тихо проговорил Сомов.
– А по-другому и не скажешь. Всё дело в том, что мы сами виноваты в этой истории…
– В чём виноваты?
– В том, что обманывались все эти годы относительно роли нашего ума. Никто не брал в расчёт сущность человека, его генетику, – глядя в глаза Егору, сказал Николай.
– Не понял тебя… А при чём здесь генетика?
– А при том, Егор, мы всегда думали, что «отличники» способны решать важные государственные задачи, решать благородные идеи, болеть за народ, бороться за свободу и независимость нашей родины, за любовь к прошлому, нашей истории.
– И что из этого? – в полном недоумении проговорил Егор.
– Мы ошиблись, Егор, понимаешь? И эта ошибка стоила нам того, что мы сейчас имеем. Мы пренебрегли сущностью этих горе-правителей, забыв про простую истину: из одного дерева другое никогда не вырастет. Сегодня на роль «вождей» кто только
ни претендует: если копнуть их родословные, то всё становится ясным и понятным, почему мы так живём. Получив мандат доверия,эти люди начинают экспериментировать с государством, не зная основ этого самого государства и прочих истин, которые
составляют фундамент любой страны, нарушая тем самым строй жизни и живую организацию народа. Это всё равно, что посадить за шахматы человека,не умеющего играть, не знающего элементарных правил этой игры, ожидая от него победы. Глупо,
согласись?
– Не мне судить, конечно, но с тем, что они лишены всякой «политической мудрости», здесь я с тобой полностью согласен.
– Всё, что они делают, так это порождают многочисленные законы, а это всё равно, что порождать большое число лекарей, что является признаком болезни и бессилия. Я не говорю уже об отсутствии в стране институтов власти, которые бы ратовали
за народ, поскольку там сидят точно такие же бездари, готовые продаться… Короче, не хочется даже говорить.
– Ну, хоть что-то, наверное, они умеют делать, если сидят в этих кабинетах?..
– Они умеют делать только одно – говорить, что у государства нет ни на что денег. И что народ должен держаться… только вот непонятно, за что, – иронично резюмировал Николай. – В то время как у них этих денег столько, что куры не клюют.
– Да, как-то нескладно всё получается,– выдержав паузу, проговорил Егор.– Ну да ладно, что теперь об этом… От наших слов лучше никому не станет. Расскажи лучше о себе.
– Да что говорить, Егор. Непросто сейчас. Ох, как непросто. Если честно, то я не знаю, как будут развиваться дальше события. Но чувствую, что попахивает войной.
– Войной? – сделав удивлённые глаза, проговорил Сомов.
– Это я тебе говорю так, чисто по-дружески…
– Понял.
– Мало того, что события в Москве обострили ситуацию до вооружённого конфликта, так ещё Чечня добавляет.
– Да, в тех краях сейчас неспокойно, – тихо, почти шёпотом, проговорил Егор, поглядывая по сторонам.
– Вот и я про то же. Как провозгласили они Чеченскую Республику Ичкерия в 1991 году, так никому житья нет в приграничных районах: разбой, грабежи, поджоги, похищения людей, убийства – и это только то, что лежит на поверхности. Я уже не
говорю про финансовые и экономические преступления – потери огромные. Если бы ты знал… Ужас!
– Об этих преступлениях каждый день говорят по телевизору, – слушая Николая, проговорил Егор. – Не хочется даже слушать. А послушаешь, страшно становится. Вот так и живём.
– К сожалению, мы не можем управлять многими событиями, рано или поздно приходиться за многое расплачиваться, причём не чем иным, как человеческими жизнями.
– Скажи, а что им там не живётся мирно в этой Чечне? – проявив любопытство, спросил Сомов.
Задумавшись, после некоторой паузы Николай сказал:
– Знаешь, Егор, если отвечать на твой вопрос, то мне ночи не хватит говорить, а тебе – слушать.
– А ты скажи в двух словах, если можно, конечно.
После слов Сомова Николай вновь задумался, пытаясь, видимо, найти тот минимум слов, чтобы удовлетворить собеседника. Но эта пауза была недолгой.
– Если говорить по большому счёту, то чеченская война – это обычная мафиозная разборка на государственном уровне. Корни этого конфликта лежат, прежде всего, в экономической плоскости, затем идут политические и только потом – военные.
– А этот, как его, Дудаев, откуда он взялся?
– Бывший военный лётчик дальней авиации.
В отставку уволился полковником. Но затем его извлекли из небытия и неожиданно присвоили звание генерал-майора авиации.
– Невероятно. Я бы сказал, довольно редкий случай…
– Вот именно… Здесь явно прослеживается какая-то цель, ведь даже прыщ на лице просто так не садится.
– Это ты точно подметил, – глядя ни Николая, проговорил Егор.
– Насколько я знаю, – продолжил говорить Николай, – существует некий договор между Ельцинским окружением и Дудаевым на предмет его внедрения в Чечню с целью полного вытеснения коммунистического режима, который там ещё присутствует. А Дудаев, не понимая того, что его хотят сделать карманным президентом, согласился. Правда, потребовал за эту сделку от российских властей генеральские погоны, должность президента и оружие. Такая вот история.
– А какое оружие?
– Да то, что находилось в военных частях, дислоцированных на территории республики… Как только власть удовлетворила все его требования,ему сразу поступил звонок из Москвы… Короче, насколько я знаю, он должен был осуществлять транзит неучтённой чеченской и российской нефти через территорию Чечни. Чуть позже к транзиту нефти добавлялась перевозка оружия и наркотиков.
– Не думаю, что он мог один заправлять столь серьёзными делами.
– А он и не заправлял: он был всего лишь «чёрной лошадкой». Всем эти процессом руководили безусые кремлёвские «мальчики». Дудаеву, конечно, всё это страшно не нравилось. Он думал, что он будет генералом, в полном смысле этого слова, будет общаться на равных с Ельциным, а вышло всё по-другому.
– А почему Ельцин не хотел с ним общаться?
– Чтобы ответить на этот вопрос, нужно хорошо знать Ельцина. Насколько я слышал, Ельцин страшно не любил Дудаева. Можно сказать, не переносил. И потом, он же прекрасно знал, кто есть Дудаев на самом деле. К тому же близкое окружение Ельцина не могло позволить, чтобы какой-то простой исполнитель общался с президентом России.
– Ну хорошо, если существовал такой договор, то почему Дудаев его нарушил?
– Наверное, потому, что он оказался умнее, чем о нём думали. Аппетит, как известно, приходит во время еды. Плюс обиды на Ельцина, что тот его обманул. И пошло и поехало. Дудаев, как пострадавший, стал искать сторонников для отмщения (на Кавказе по-другому не бывает) и нашёл их в лице англосаксов. К тому же, видя, как осуществляется транзит нефти через Чечню, началась борьба между кланами за те прибыли, что потекли рекой. Чечня – общество тейповое, родовое. Они ведь не знали
ни князей, ни царей, главными авторитетами были для них всегда старейшины. Поэтому там работают только клановые интересы. Один клан отвечает за одно, другой за второе, третий ещё за что-то.
– На Кавказе всегда было сложно отличить прямое от кривого, – прервав Николая, проговорил Сомов.
– Да, народ там сложный – задумчиво проговорил Николай. – А главное, непредсказуемый. Ну кто бы мог подумать, что чеченцы, поддерживая Дудаева, могут затеять этническую чистку и провозгласить лозунг «Ичкерия – для чеченцев»?
– Тут, я думаю, без англосаксов не обошлось.
– Так-то оно так, но думать своей головой тоже надо.
– Ты же сам сказал, что Дудаев обиделся… – вот и мстит. Другое дело, как его теперь остановить?
– Остановить – это значит объявить ему войну, а Россия сейчас к этому не готова, поскольку у неё нет ни сил и ни средств.
– Почему?
– Я же сказал уже, что при выводе российских войск и частей МВД Дудаеву оставили оружия и боеприпасов столько, что он со своей армией может воевать несколько лет. А у нас ничего нет. К тому же наша армия разгромлена грачёвскими реформами. В первую очередь ликвидированы боевые части, на знамёнах которых были вышиты три–пять орденов и названия которых – наша история. За которую умереть было не страшно. А сейчас что: вместо прославленных боевых частей создали какие-то номерные батальоны, о которых командиру нечего сказать солдатам. Вместо этого создали бесчисленное количество всевозможных контор, которые занимаются неизвестно чем. Причём каждую такую контору возглавляет генерал! По сравнению с советским временем их стало столько, что не сосчитать.
Если генерал белой армии Каппель водил в атаки против красных офицерские полки, то мы можем сейчас запросто формировать генеральские роты.
– Ничего себе.
– Да, да... А у Дудаева есть всё: и идея, и оружие, которым завалены все военные склады. К тому же англосаксы позаботились о том, чтобы к ним стекались наёмники со всего мира… Если воевать, то получится настоящая бойня – вот в чём дело.
– Понятно. А какие требования выдвигает Дудаев?
– Хочет независимости и возвращения чеченских земель.
– Да, всё возвращается на круги своя. Получается, что история нас ничему не учит, – глядя на Николая, проговорил Егор.
– Дело в том, – продолжил Николай, – что Чечня всегда была житницей газавата – священной войны; помнишь, как у Лермонтова из «Исмаил-бея», дай
бог памяти:
И дики тех ущелий племена,
Им Бог — Свобода, их закон — война…
– Помнишь?
– Как не помнить школьную программу, – сказав эти слова, Егор продолжил:
Они растут среди разбоев тайных,
Жестоких дел и дел необычайных…
– Вот, вот… Попробуй их только обидеть или обмануть – воевать пойдут все – от мала до велика. Даже старейшины принимают участие в конфликтах, не говоря уже о молодых – все воюют.
– Да, это так, – с неким сожалением проговорил Сомов.
– Тем более что силы, храбрости и ловкости им не занимать.
– Да, что есть, то есть. Во всяком случае, постоять за себя они умеют, – резюмировал Сомов.
– Вот и я про то же. А что касается проблемы с Дудаевым, – продолжил Николай, – то решить её быстро не удастся. Он сейчас как тот волк, который почувствовал не только силу, но и свободу.
– Нового тут ничего нет, – махнув рукой, проговорил Сомов. – Насколько я знаю, волк для чеченцев священный зверь, тотемное животное, оберег.
 – Да, это так.
– Мне кажется, – размышляя, начал говорить Сомов, – дело тут вовсе не в свободе, поскольку в ней нет ничего плохого, а в сакральном образе волка,которого сколько ни корми, он всё в лес смотрит. Проще говоря, при любых обстоятельствах это животное сохраняет собственные принципы, причём до конца своей жизни. Покорить его невозможно.
– Тут уж ничего не поделаешь, такова природа этого зверя, – глядя на Егора, проговорил Николай.
– Если уж говорить по большому счёту, то у каждой нации есть свои характерные особенности, которые сформировались в течение эволюционного развития.
– Всё это так, Егор! Но это не значит, что люди должны люди уподобляться зверям. Да, война есть война, но если ты человек, то ты должен оставаться человеком и на войне. Это и отличает нас от животного мира.
– Ты думаешь, всё же будет война?
– Я могу сказать только одно: ни России, ни чеченскому народу эта война не нужна. Тем более что Чечню победить нельзя. Её можно только завоевать.
– Да, это точно.
– К тому же, как ты знаешь, ни одна проблема не решается уничтожением одного народа другим. Но эта война нужна третьим силам.
– Америке, Англии?
– Кто, кроме них, ещё способен на то, чтобы ослабить Россию? – проговорил Николай. – Только они могут расшатывать обстановку… На этот раз они взялись за Северный Кавказ.
– Да, наделали мы дел с этой перестройкой!
– Что теперь об этом говорить.
– Если не говорить, то надо что-то делать?
– Кое-что, конечно, Россия предпринимает, но всё это похоже больше на примочки. Вряд ли они помогут остановить процесс мирным путём. Хотя всякое может быть. Время покажет.
– А ты сам-то как? – глядя на Николая, с интересом спросил Егор.
– Да всё вроде нормально. Я ведь в Киеве проездом: приехал на пару дней.
– Проездом?
– Да, сделаю дела и дальше… Я ведь сейчас живу и работаю в Питере.
– Как в Питере? – удивлённо спросил Сомов.
– Помнишь, я говорил тебе, что однокашники-погранцы зовут к себе? Так вот, я подумал и принял решение уехать.
– Понятно. Значит, работаешь в «конторе»?
– Не совсем, – чуть улыбнувшись, проговорил Николай. – У нас теперь свой «институт».
– Что за «институт?»
– Разведка в пограничной страже.
– О как! Слушай, давай выпьем за тебя… Это лишним не будет.
– Спасибо. – Поставив кружку с пивом, Николай продолжил: – После того как реформировали КГБ, ряд управлений стали самостоятельными спецслужбами. Пограничников тоже это коснулось…
– Да, я слышал об этом. Это тогда же, с разрешения Горбачёва, передали США оригинальную схему подслушивания в новом здании американского посольства?
– Да, было дело…
– А для чего это сделали?
– Гласность, перестройка, а обернулось всё тем, что лишили страну надёжного источника.
– Слушай, удивляюсь нашим политикам… ладно, не буду говорить… Ты рассказывал о своём «институте».
– Короче, занимаюсь сейчас всем тем, что касается нарушения границы: политическими перебежчиками, беглыми уголовниками, контрабандистами, наркобизнесом, мигрантами… Одним словом, «глаза и уши» на сопредельной территории.
– Работа, как понимаю, непростая.
– Обычная оперативно-тактическая работа; хотя и двойственная.
– Это как это?
– Ну как тебе сказать: с одной стороны, мы добываем информацию для погранвойск, с другой стороны, сами охраняем границу своими специфическими способами. О них, извини, говорить не буду.
 В этот момент в голове Егора пронеслись разные мысли, связанные с войной, с опасностями… с секретными заданиями – и всё это должен был делать человек, который сейчас сидит перед ним. От этого он даже немного растерялся, не зная, как себя вести. Но зная их доверительные, можно сказать, дружеские отношения с Николаем, он тут же собрался
с мыслями и спросил:
– Куда едешь, если не секрет?
– Секрет, но тебе скажу: на одну из территорий, что граничит с Чечнёй.
– Горячо?
– Горячей не бывает. Лезут все как тараканы не только из сопредельных территорий, но и из других стран: Турции, Польши, Германии, Афганистана, Пакистана, Саудовской Аравии, я не говорю уже про Прибалтику…
– Понятно.
– Тебе понятно, а до меня всё ещё не доходит всё то, что с нами произошло. Мы ведь совсем недавно были одной дружной семьёй, а сейчас приходится всё переосмысливать, воспринимая ложный образ людей и событий.
– Ну, да. Тут ты прав, – задумчиво проговорил Сомов и тут же спросил: – А насколько опасна командировка?
– На войне, Егор, никто не застрахован… Кавказ сейчас «горячая точка», так что, сам понимаешь, всякое может быть, – спокойно ответил Николай. – Кстати, у меня к тебе будет одна просьба.
– Какая?
– Забудь телефон, по которому ты мне звонил. Я дам тебе другой.
– Как скажешь.
– По нему ты сможешь узнать, когда я буду «на большой земле».
– Хорошо, – тихо проговорил Сомов, понимая, о чём идёт речь. – Знаешь, а я всё сетую на Украину – это не так, то не так…
– А что конкретно не так? Что тебя беспокоит?
– Ты знаешь, я никогда не думал, что на Украине будет возрождаться национализм. Их тезис о том, что украинцы есть высшая раса, меня просто угнетает… Более того, стали всё чаще возвеличивать нацистов, причём возвеличивать в ранг национальных героев! Тут недавно общался с одним товарищем… так я в шоке…
– Если ты так говоришь, значит, ты ничего не знал про украинцев. Национализм – это их основа; они всегда проповедовали эту идеологию. И не только как политическое движение, целью которого была независимость незалежной, но и всячески старались возвеличивать ценности своей нации, которые, надо сказать, ей совершенно не присущи. Но, как говорится в русской пословице: «На каждый роток не накинешь платок».
– Да, тут ты прав. Я уже столько перечитал литературы про этот их национализм, что тошнит.
– Если читал, то должен знать, что после заключения Брестского мира, когда Украина перешла под протекторат Германии во главе с гетманом Скоропадским, после разгрома всей этой шовинистической шайки и объединения трёх славянских республик в 1922 году часть украинских националистов
бежала за границу, в частности, в Маньчжурию, где в 30-х годах планировала создание собственного государства на территории нынешнего Приморского
края.
– Насколько я знаю, цель этих политиков была одна: построить украинское националистическое государство со столицей в Киеве. К своему стыду,я об этом первый раз слышу, – слушая Николая,
сказал Сомов.
– Ну так вот, в 1934-м году, после того как японцы захватили Маньчжурию, при поддержке польского и английских консульств там была создана «Украинская национальная колония (УНК).
– Невероятно.
– Вот именно. Ради этой цели была создана даже молодёжная националистическая организация, которая называлась «Украинская дальневосточная сечь». Так что всё это неслучайно: руки чешутся у них давно.
– Получается, что сейчас они пытаются создать то, что им не удалось раньше?
– Именно так.
– Ну и дела...
– Ещё какие! А всё от того, что большевики во главе с Лениным заложили в своё время под Украину «бомбу» замедленного действия. Теперь остаётся только одно: ждать, когда рванёт, – задумчиво проговорил Николай.
– Думаешь, политический кризис перерастёт в нечто другое?
– Кто его знает. Но я вижу одно обстоятельство, которое меня очень настораживает.
– Что именно?
– У Украины сейчас появилось слишком много «друзей» – это Америка, Англия, Германия, страны Прибалтики, а они, как ты знаешь, просто так не дружат.
 – Это точно! У них давно руки чешутся, чтобы отхватить лакомый кусок.
– Территория и ресурсы, Егор, – это одно; я думаю, что они хотят использовать Украину как таран для ослабления России, – вот в чём дело. А если это так, то я думаю… – на этих словах он задумался. Но через несколько секунд сказал: – Я думаю, что американцы сильно просчитались в этой «дружбе».
– Почему?
– Они не знают менталитета украинцев, их авантюризм и наглость. Они «разденут» не только их, но и всю Европу. И им всё будет мало – такая уж это нация.
 «А ведь Николай прав», – подумал Сомов, стараясь ещё раз переосмыслить всё то, что услышал. Размышляя на эту тему, он вспомнил слова Пронько, который сказал ему, что «ради формирования политической нации украинцы снесут всё на своём пути,
чего бы это им ни стоило».
– А с Россией не получится что-то подобное?
– Не думаю. Хотя в России сейчас тоже положение крайне тяжёлое. Я бы даже сказал так: хуже некуда.
– А американцы могут напасть на Россию?
– Не думаю. Если Америка и будет воевать с Россией, то только чужими руками.
– Воевать чужими руками – их любимое занятие! Интересно, кто станет той жертвой, которую он пошлют на убой?
– В первую очередь, конечно, европейцы. Для этого они убедят лидеров Европы в неизбежности и даже необходимости столкновения с Россией. Предлог для этого они всегда найдут – сколько веков мы уже бодаемся с ними!
– Ты вот сейчас говоришь, а у меня сразу мысли, мысли о том, какие же всё-таки мы, русские, ненормальные: всё раздали, раздарили… причём не только европейцам… Ангелы, а не люди! В чистом виде! Душа нараспашку!
– Это ты правильно заметил: что есть, то есть… Куда ни посмотришь, плакать хочется… А если они сейчас создадут ещё какой-нибудь там «Евросоюз», то совсем «труба» России будет, поскольку пойдёт
всё, как кривое колесо.
– Ну, да. Тут ты прав!
– А иначе и быть не может! Этого момента они ждали много веков…
– Так думаешь?
– А тут и думать не надо: войне быть! Во всяком случае, конфликты уже начались, ты же сам видишь.
– Я много размышляю над этим вопросом, – проговорил Егор, слушая Николая, – но никак не могу понять: почему вчерашние друзья и братья, много лет прожившие в одной стране, берутся за оружие,развязывая войны то тут, то там?
– Сами по себе народы никогда не будут конфликтовать, – тихо, почти шёпотом, проговорил Николай. – Для этого нужны серьёзные причины – вот эти причины и придумывают англосаксы. Развязывание войн – это их сущность! Они получают от этого не только наслаждение, но и огромные прибыли, чтобы затем продолжать жить в призрачном мире иллюзий. Для этого они привлекают к конфликтам всё больше и больше независимых государств разной степени радикальности, создавая «хаос», – это беженцы, преступность и всё остальное, что разрушает мир и спокойствие многих народов. Россия для них в этом плане сдерживающий плацдарм. Этакий отстойник. Где не должно быть ничего, кроме нищего населения и чистого поля. Население нужно им
в качестве потребителя американских и европейских товаров, а «чистое поле» – для добычи полезных ископаемых, которые жаждут заполучить транснациональные корпорации.
– Честно сказать, я мало что понимаю в этих, как ты говоришь, корпорациях.
– А что тут понимать: в своё время эти организации создавались для разработки сырья в слаборазвитых государствах, параллельно организуя там торговые представительства. Затем была создана глобальная система производства и реализации. Главная задача ТНК заключается в выборе места для дочерних структур, чтобы минимизировать производственные и сбытовые издержки. К примеру, жители современной Германии покупают технику германской фирмы «Bosch», произведённую вовсе не в Германии, а в Южной Корее или Китае. И так они поступают с любым другим товаром… Швейцарские часы, конечно, собирать в России они не будут, а вот качать нефть, добывать золото, алмазы, газ и прочие полезные ископаемые будут наверняка. И Россия будет уже не Россией, а банановой республикой. Понимаешь?
– Не совсем.
– С распадом Союза американцы очень серьёзно внедрились в жизнь России: в политику, экономику, финансы, короче, во все сферы. Мало того, что их сотрудники и советники ЦРУ осели в кремлёвских кабинетах, так они используют ещё в своих интересах и «наших» реформаторов, а проще говоря, молодых экономистов, переполненных либеральным мировоззрением, прошедших подготовку в США и
назначенных Ельциным на ключевые посты в государстве. Так вот эти реформаторы распродают не только заводы и фабрики, но и все природные богатства страны. И продают они это не Сидорову и не Петрову, а транснациональным корпорациям –
мировому капиталу, подкладывая тем самым, под Россию мощную бомбу замедленного действия.
– Как с Украиной?
 – Именно так. Придёт время, и она так рванёт, что мало не покажется. Вся экономика страны разлетится в пух и прах. Никакой войны не надо. И останется то, что я говорил: нищий народ и чистое поле. Да что мне тебя рассказывать, ты сам всё видишь.
– Да, не видеть это нельзя…
– Вот и я про то же. Опасность всех этих корпораций заключается не в том, что они плодятся как кролики, а в том, что они исключают саму сущность: привязанность к дому, семье, быту, друзьям – ко всему, что делает человека человеком. Работая
на капиталистов, человек превращается в робота, в механизм. Он уже не принадлежит себе – вот в чём дело. Он должен жить и думать только о той работе, которую он выполняет. О роли личности, как нам говорили раньше, разговор уже не идёт.
– Хорошо, а где соответствующие органы? Это же…
– Тсс, не так громко. Всё очень и очень сложно, Егор. Американцы появились в России не вчера и даже не позавчера, а с приходом Горбачёва. Ты думаешь, все эти взрывы, конфликты сами по себе? Нет. Сначала в их задачу входила работа по дестабилизации в стране, чтобы показать необходимость реформ… Затем они создали сеть спящих агентов…
– Ты хочешь сказать, что все эти взрывы – дело рук…
– Именно так. Надо было убедить народ, что обществу ради благих целей нужна перестройка... и прочие реформы. Вот под этим «соусом» Горбачёв и начал её «родимую». Начали с того, что разложили народ морально, причём так, что хуже уже не бывает. Затем Ельцина «запрягли», чтоб строить на развалинах великой империи капитализм, превращая – Именно так. Придёт время, и она так рванёт, что
мало не покажется. Вся экономика страны разлетится в пух и прах. Никакой войны не надо. И останется
то, что я говорил: нищий народ и чистое поле. Да что
мне тебя рассказывать, ты сам всё видишь.
– Да, не видеть это нельзя…
– Вот и я про то же. Опасность всех этих корпораций заключается не в том, что они плодятся как
кролики, а в том, что они исключают саму сущность: привязанность к дому, семье, быту, друзьям
– ко всему, что делает человека человеком. Работая
на капиталистов, человек превращается в робота,
в механизм. Он уже не принадлежит себе – вот в чём
дело. Он должен жить и думать только о той работе,
которую он выполняет. О роли личности, как нам
говорили раньше, разговор уже не идёт.
– Хорошо, а где соответствующие органы? Это же…
– Тсс, не так громко. Всё очень и очень сложно, Егор. Американцы появились в России не вчера и даже не позавчера, а с приходом Горбачёва. Ты думаешь, все эти взрывы, конфликты сами по себе? Нет. Сначала в их задачу входила работа по дестабилизации в стране, чтобы показать необходимость реформ… Затем они создали сеть спящих агентов…
– Ты хочешь сказать, что все эти взрывы – дело рук…
– Именно так. Надо было убедить народ, что обществу ради благих целей нужна перестройка... и прочие реформы. Вот под этим «соусом» Горбачёв и начал её «родимую». Начали с того, что разложили народ морально, причём так, что хуже уже не бывает. Затем Ельцина «запрягли», чтоб строить на развалинах великой империи капитализм, превращая всех в потребителей. Скоро и его погонят… так как он выполнил свою миссию по уничтожению социализма.
– Замену Ельцину найти не так просто, он ведь…
– Ну что ты: американцы любят новую кровь. В кремлёвских кабинетах уже ждут не дождутся… Американцы умеют готовить новые кадры. Конечно, не все они представляют тот исходный материал, который нужен для президентства, но если они ещё немного поработают, то обязательно получат то, что захотят. Русские ведь не только быстро запрягают, они ещё умеют и быстро карабкаться не в ту сторону. Понимаешь меня?
– Да как тут не понять. Слушай, но неужели нельзя было сохранить Союз, он ведь…
– Почему, можно было. Ты же понимаешь, что любая социальная система имеет возможность адаптироваться, приспосабливаться, причём до бесконечности. Тем более такая страна…
– Тогда почему мы отказались от всего того, что имели, от всего того, что было построено нашими прадедами, дедами, отцами?
– Очень хороший вопрос! Но он касается уже нас с тобой, нашего поколения…
– Ну, да. В этом ты прав!
– Как ни обидно это звучит, но нашу страну мы все дружно предали, поменяли, можно сказать, на бусики и прочие безделушки.
– Не согласиться с тобой нельзя – тут ты прав. Значит, последние события, что транслировали на весь мир из Москвы, тоже из этой серии?
– Это не всё ещё показали.
– В смысле?
– Ты не представляешь, что было на набережной Москва-реки.
 – А что там было, если не секрет? – с интересом спросил Сомов.
– Там велись бои… причём, с применение не только автоматов, но и пулемётов, гранатомётов… затем в ход пошли танки… Народу, конечно, полегло, ты не представляешь… Хотя что об этом теперь говорить. – После этих слов Николай перевёл дыхание, огляделся по сторонам, словно выискивая кого-то, и тихо сказал: – Нет, ты правильно сделал, что приехал на Украину. В России сейчас всё очень и очень плохо и будет ещё хуже.
– Почему?
– Перед командой Ельцина сейчас стоит одна единственная задача – это уничтожение страны; чтобы ничто не напоминало ему и его команде о существовании СССР. Каждый разграбленный, проданный завод в их понимании – это гвоздь в крышку гроба... Им нужна необратимость – вот какой цели они сейчас добиваются. Чтобы на этом «пепелище» никто и никогда не мог возродить страну.
 Сказав эти слова, Николай задумался. Глядя на
него, чувствовалось, как в его душе рождается что-то новое, мучительное; о чём больно говорить. В какой-то момент он сказал:
– Ты не представляешь, до чего дошли эти американцы со своими «правилами и манерами».
– А что такое?
– После всех этих трагических дней спецслужбы США вместе с директором ЦРУ устроили на Красной площади, прямо у Мавзолея Ленина, празднование победы в «холодной» войне с распитием шампанского…
– Страшные вещи говоришь.
– Страшные не страшные, Егор, а в душу они нам плюнули крепко. Ну ничего, будет и на нашей улице праздник…
– А что, их нельзя было как-то остановить?
– Хм, кому это сейчас нужно.
– Это же чистое предательство…
– Всё так. Только вот ни Ельцина, ни его команду это не интересует, – с некой грустью в голосе проговорил Николай. – Их интересует совсем другое, а что, я тебе уже сказал.
– Да, грустно всё это слушать.
– Ты что думаешь, что вся эта разруха… просто так, ради удовольствия? Всё не так просто, Егор. Коммунисты натворили такое, что разгребать придётся многим и многим поколениям, если, конечно, выстоим.
– Значит, все эти годы мы обманывали…
– Ладно бы обманывали, Егор, – задумчиво проговорил Николай, – у народа отобрали то, без чего невозможно нормально жить – надежду на будущее. Понимаешь?
– Что тут не понять. Как говорили древние: не ищи совершенства, ибо найдёшь несчастье. Главное, чтобы все это поняли; а если поймём, то и...
– Не знаю, не знаю, – пессимистично проговорил Николай. И тут же продолжил: – Выстоять-то мы выстоим, только за этот апокалиптический хаос придётся дорого заплатить, причём заплатить человеческими жизнями.
– Народ хотел как лучше…
– В поисках этого лучшего, Егор, мы совершили страшное насилие над своей совестью, уничтожив собственными руками свою страну, и с этим грехом нам придётся жить и умереть…
 Николай продолжал говорить, но Егор его не слышал, хотя питающие нити дружеских связей по-прежнему связывали их сознание. В этот момент Сомов подумал о том, что в уничтожении страны принимали участие не рабочие и не крестьяне, которые умирали все эти годы от голода и холода, а высшее руководство страны, те, кому было доверено охранять и беречь отечество как зеницу ока! Но вместо этого они предали народ и страну, совершив всеобщее предательство. «Интересно всё же знать, – молча спросил он сам себя, – признал ли хоть кто-нибудь из этих “могильщиков” свою
вину? Наверное, нет. Поскольку такие люди по природе своей очень трусливы. Я не говорю уже про то, чтобы из них кто-то застрелился или сошёл с ума от своей предательской роли или из-за факта быть разоблачённым в будущем. А разоблачение, как бы они ни хотели, обязательно состоится! Ибо справедливость лежит не только в основе законов диалектики, атеизма и психологии, но и в плоскости Законов
Метафизики. А это означает, что всем предателям родины рано или поздно воздастся по заслугам». – Это были его последние мысли перед расставанием
с другом.

(продолжение следует).