Город-сад и тушенка

Свинцовоночие... Небо нависает над обугленными коробками цехов... Труб нет.

— Смотри, труб нет! — воскликнула Елена.

Она сидит на вытащенном из разрушенной квартиры диване напротив сгоревшей искорёженной детской площадки. Над ней словно сломанные перепончатые крылья два раскрытых зонта: чёрный и светлый, некогда бывший белым. Лицо бледное, припудренное известковой пылью. Вокруг глаз круги слепой усталости. Она сидит неподвижно, с какой-то отчаянной грацией балерины. Рядом на подлокотнике выброшенная взрывом кукла с выбитым стеклянным глазом.

— Слышишь? — ору я сквозь мартовский ветер. — Сюда ведь подвезут! Ты слышишь? Обязательно подвезут! Миллион вагонов стройматериалов! Здесь встанет гигант металлургии. Стоугольный гигант. Мы в сотню мартеновских солнц воспламеним эту промозглую степь!

Елена даже не оборачивается. Её тонкие и озябшие пальцы в саже опускают чёрный зонт. И вот она — найденная под бетонной плитой жестяная банка в руках.

— Она вздулась, инженер. — роняет она тихо, повернувшись к полубезумному человеку в рваном бушлате, маячившему у бетонной сваи. — Крышка ходит ходуном. Нас убьёт не артиллерия, а ботулизм.

Переживший канонаду инженер хрипит, выхватывая банку:

— Враньё! Неважный мокр уют, подмокший хлеб жуют! Если её вывалить на раскалённый чугун и прокаливать на огне до белого каления, сдохнет любая микроскопическая дрянь! Сковороду ищите в завалах! Видите? Видите?

— Ничего не вижу. — даже не шевельнувшись под зонтом, говорит Елена.

— Ну вот же, правее! — кипятится инженер, тыча пальцем в темноту. — Там была чья-то кухня. А если была кухня, значит должна быть и сковородка.

— Слушай, инженер, ну сам сходи. — обрывает его Елена с ледяной надменностью. — Не женское это дело — рыться в развалинах. Это вы, мальчики, с детства любили по заброшкам бегать. Вот пойди и найди.

Инженер, что-то бурча под нос про гиганты и пятилетки, уползает на четвереньках в груду сырого бетона.

Мартовский дождь! Он словно лобзик режет вязкий городской смог, превращая цементную пыль и кирпичную крошку в серую, чавкающую жижу.

Я подхожу к Елене, присаживаюсь рядом на промокший подлокотник, тянусь к ней, пытаясь укрыть и хоть немного согреть. Обветренными пальцами я касаюсь её промокшего плеча и прижимаюсь губами к холодной, пахнущей сажей шее.

Елена чуть отстраняется, не выпуская рукояток зонтов, и роняет глухо, устало:

— Дождь идёт. Я не хочу сейчас. Холодно.

Я замираю. Мы просто сидим рядом под этим двойным куполом.

— Как ты думаешь, дождь смоет всё вот это? — тихо спрашивает Елена.

— Что это?

— Ну хотя бы мой страх.

— Ты поэтому сидишь здесь и не хочешь идти в дом?

Елена смотрит на меня и бросает:

— У нас нет больше дома.

И вот чудо! Из пропитанной гарью темноты выныривает инженер. В руках у него тяжёлая чугунная сковородка с отбитой ручкой.

Он тут же разводит костёр из паркетной щепки прямо у ног Елены. Два шлакоблока. Арматура. Вздутая банка вскрывается с хищным шипением. Жир брызгает на раскалённую сковородку, закипает, и над промёрзшим пустырём плывёт оглушительный запах мяса. В нём проступает что-то сладковато-кислое, ржавое, металлическое, но сейчас это не имеет значения.

— Мясо! — восклицает Елена. — Мясо, мясо!

Она снова садится под свои два купола, чуть сдвинув тонкие колени. Её сливеющие, подрагивающие губы шепчут в лад каплям:

— Я знаю, город будет… Я знаю, саду цвести…

— Что? Ты что, поёшь? — спрашиваю я, пытаясь разглядеть её глаза.

— Она вспомнила Маяковского. — улыбается инженер.

Взрывы за руинами Азовстали заставили меня пригнуться.

Озябший мартовский рассвет мучительно вползал в город, стирая угольное безмолвие растрёпанного неба.