Пятнадцатый день. Егоров

Рассказ от первого лица. Егоров.

Уже по традиции в четверг в аквариуме было пополнение. Я не смотрел на рыб. Я смотрел на то, как Немцев смотрит на рыб. Он стоял у тумбы, наклонив голову, и его физиономия, искаженная водным стеклом, расплывалась в полоску кислого лимонного мармелада. Он двигал головой взад-вперед, и золотые тельца подселенцев, не отошедшие еще от пакетной тряски, лениво подергивали плавниками, оставаясь в одной точке водного пространства.

Такая аморфность золотых рыбок огорчала. Немцева - тоже.

- Мда, - причмокивая, выдохнул он и распрямился.

Я знал это «мда». Оно означало, что сейчас он сядет за стол, откроет папку «Правки 15 день», и мы начнем все сначала. Пятнадцатый раз. Четырнадцать раз мы уже обнуляли этот день. Четырнадцать раз я собирал песчинки в ладонь, и четырнадцать раз администратор системы говорил мне, что детали - это не то, что нужно клиенту.

Но я забегаю вперед. Позвольте мне рассказать по порядку. Если, конечно, в нашем деле вообще существует порядок.

Анна Пална достала из третьего ящика жестянку из-под растворимого кофе. Я знал эту жестянку. В ней лежал сухой корм для рыб - и, если верить слухам, которые ходили по отделу, когда-то в ней хранили образцы латерита с Южного участка. Того самого, который потом «растет». Но это, скорее всего, легенда. У нас в отделе конфигураций половина легенд - это переработанные техотчеты, а вторая половина - то, что мы сами придумали, чтобы не сойти с ума.

Она кормила рыб. Петушки с порванными плавниками сносили мальков и улиток. Гуппи делили корм у бортика. Коридорасы зачищали дно. Все шло по кругу. Как всегда.

А потом в дверном проеме показался Степан Лаврентьевич Синяков.

Я не люблю Синякова. Не потому, что он плохой человек. Наоборот. Он из тех, кто искренне верит в то, что делает. Он вернулся с Южного участка на неделю раньше срока, стряхнул с плеч оранжевую пыль, отбил ее с подошв, и мелкие частицы латерита легли на ковер рыжими точками. Он попросил кислородный коктейль с коллагеновой трубочкой. Он сказал: «Сами понимаете, атмосфера там ни к черту».

Я смотрел на него и думал: он ведь даже не догадывается. Он думает, что «атмосфера ни к черту» - это про жару и пыль. Он не знает, что в комнате 504 атмосфера давно уже не имеет отношения к воздуху.

Комната 504.

Я не буду описывать ее так, как описывают в отчетах. Отчеты - это для тех, кто сидит в главном офисе и распределяет сметы по бумаге, будто энергия существует только в цифрах. Я опишу ее как есть.

Комната 504 - это пространство, залитое белым светом люминесцентных ламп. Потолочные лампы реагируют на движение и нехотя, промаргиваясь, защелкивают от перепадов напряжения. Процессор запускает компьютер на рабочем столе, а за ним и огромный монитор на противоположной стене. На мониторе - папки: «Правки 14 день», «Правки 13 день» и далее - к самому первому дню. В левом углу мигает уведомление: «Доступно к просмотру „Правки 15 день"».

За этим монитором сидит Немцев. Он сидит в кожаном кресле, откинувшись на спинку, и в его глазах - та самая аморфность золотых рыбок. Он ждет, когда я закончу. Он всегда ждет.

Я работаю за агрегатом. Агрегат - это не просто машина. Это способ думать руками. Я ввожу символы, и система координат в центре комнаты дрожит и выпучивается под резкими тычками в ту или иную точку на осях. Метнувшись к клавиатуре, я быстро забегаю пальцами по клавишам. На лице у меня мелькают голубые и оранжевые отблески, в очках на переносице отражаются бесконечные строки с кодом.

Мы создаем пустыню. Не для туристов. Для клиента. Клиент хочет рекламный ролик: великолепный курорт с золотыми песками и полным погружением в новый мир, который каждый создаст исключительно под себя. Клиент хочет дюну. Одну конкретную дюну. Снятую под углом 34 градуса. С севера на юг, с захватом ровно трех барханов на заднем плане. Никакой философии. Никакой рекурсии. Просто дюна. Крупно. Чисто. Понятно.

Но я не могу создать просто пустыню. Не могу. Потому что песок - это лишь интерфейс. На самом деле мы настраиваем гравитацию восприятия. Эти «стереотипы», как выразился Немцев, - языковые конструкции для тех, кто будет это смотреть. Их мозг жаждет увидеть оранжевый горизонт и голубое небо - вот мы и даем им это. Но чтобы все это заработало, нужны детали. Де-та-ли. Я произношу это нарочито по слогам, и Немцев морщится.

Он не понимает. Он думает, что это просто пустыня. А я вижу, как песчинки на пересечении прямых в микроскопической линейной сетке закручиваются вокруг своей оси и пульсируют в такт моего дыхания. Я вижу, как они пляшут чуть быстрее, когда я подношу руку к экрану. Я вижу, как одна из них - та самая, оранжевая, чуть шероховатая - отделяется от остальных и летит ко мне в ладонь.

Она живая. Я это знаю. Я это чувствую. Я подкидываю ее вверх, рисую указательным пальцем в воздухе маленький смерч, и она увеличивается в разы. Я создал идеальную пустыню - каждый атом на месте. Но я не могу остановиться. Я хочу большего. Я хочу, чтобы они самоорганизовались. Чтобы они развили собственное сознание. Пусть и на уровне простейших запросов.

- Прекрасно, не правда ли? - говорю я Немцеву. - Они самоорганизуются! Я всего лишь задал базовые параметры, а дальше - чистая эмерджентность!

Он смотрит на меня, как на сумасшедшего. Он не видит того, что вижу я. Он не видит, как песчинки-барханы выстраиваются в сложные структуры, образуя подобие фрактального города. Как верблюды-тетраэдры косяком проплывают у потолка, мерно покачиваясь в такт неведомому ритму. Как из глубины пиксельного подкресльного бархана раздается негромкий щелчок, и бархан расцветает, его силуэт распадается на идеальные геометрические лепестки, обнажив внутри себя миниатюрный оазис с пальмами-призмами. Оттуда доносится тихий голос: «Эй, вы там! Закройте, пожалуйста, итерацию! Свет мешает!»

Они живые. Они живые, черт возьми. И я не могу их обнулить.

Но администратор системы думает иначе.

Он появляется, когда система координат в центре комнаты схлопывается со звуком лопнувшего пузыря. Верблюд-тетраэдр, издав последний жалобный «бип», рассыпается на треугольники, которые тут же испаряются. Наступает тишина. Комната была пуста и стерильно чиста. На столе лежала обычная клавиатура. На стене висел простой монитор, на котором заставка с видом на стандартную пустыню - 12 барханов, 3 верблюда, небо RGB (0, 120, 215).

Администратор поворачивается к выходу. Его фигура снова начинает мерцать.

- Следующее нарушение повлечет за собой обнуление, - говорит он и растворяется в воздухе, оставив после себя легкий запах озона.

Немцев медленно опускается в кресло. Он проводит рукой по лицу - кожа была обычной, без следов голубой пыли.

- Все, - прошептал он. - Конец.

Но я стою посреди комнаты и смотрю на пустой экран. В моих глазах все еще горит тот самый огонек. Я вижу то, чего не видит он. Я вижу то, что осталось.

- Ты видел? - тихо спрашиваю я. - Они же дышали.

- Никто ничего не дышал, - устало отвечает Немцев. - Это был глюк. Перегруз системы.

Я поворачиваюсь к нему. На моей ладони лежит одна-единственная песчинка - та самая, оранжевая, чуть шероховатая. Она слабо пульсирует, как спящее сердце. Где-то в ее микроскопической глубине угадываются очертания бесконечно малых барханов.

- Глюк? - я усмехаюсь. - А это что?

Немцев смотрит на песчинку. Потом на меня. Потом снова на песчинку. Он не отвечает. Ему нечего сказать. Он просто смотрит, как она пульсирует в моей ладони, и я вижу в его глазах то, чего не видел раньше. Не ужас. Не непонимание. Что-то другое. Что-то похожее на зависть.

Он тоже хочет верить. Но не может.

- Ты... ты ее сохранил? - наконец спрашивает он.

- Не я, - я бережно сжимаю ладонь. - Она сама. Убежала от обнуления.

Я подхожу к окну и распахиваю его. Ночь над городом была обычной. Лишь далеко на горизонте мерцала странная оранжевая заря. Я разжимаю ладонь, и песчинка медленно поднимается в воздух, словно зная дорогу.

- Завтра, - говорю я, глядя в ту сторону, - мы начнем сначала. Но уже без клиентов. Без администраторов.

Немцев молча смотрит, как она уплывает в ночь - крошечный кирпичик новой реальности. Он вздыхает и тянется к клавиатуре. Он думает, что все закончилось. Он ошибается.

Вдали, на краю города, на мгновение вспыхивает голубое зарево. Где-то в бесконечности раздается щелчок тумблера. Система перезагружена. Новый день. Пятнадцатый.

Новые Егоров и Немцев входят в чистую комнату. На мониторе - неестественно оранжевый горизонт.

- Как-то это неестественно, - говорит Немцев.

Я молчу. Я смотрю на него и думаю: он не помнит. Он никогда не помнит. А я помню все. Каждый день. Каждую песчинку. Каждого верблюда-тетраэдра, который говорил со мной голосом, состоящим из чистых синусоид.

Я помню, как однажды - кажется, на седьмой или восьмой итерации - ко мне подошел верблюд. Он посмотрел на меня своими вертикальными строчками, в которых пульсировали нули и единицы, а когда моргнул, они сменились на возведенные в степень двойки, и тут же после опускания век снова на нули и единицы. И он сказал мне:

- Ну эт хорошо, что бьян! Сейчас нынче время сложное, мало кому жить вообще хочется.

Я тогда не понял. Теперь понимаю. Он говорил не о себе. Он говорил обо мне.

Уже по традиции в четверг в аквариуме было пополнение. Я не смотрел на рыб. Я смотрел на Немцева. Он стоял у тумбы, наклонив голову, и его физиономия, искаженная водным стеклом, расплывалась в полоску кислого лимонного мармелада. Он двигал головой взад-вперед, и золотые тельца подселенцев, не отошедшие еще от пакетной тряски, лениво подергивали плавниками, оставаясь в одной точке водного пространства.

Такая аморфность золотых рыбок огорчала. Немцева - тоже.

- Мда, - причмокивая, выдохнул он и распрямился.

Я знал это «мда». Оно означало, что сейчас он сядет за стол, откроет папку «Правки 15 день», и мы начнем все сначала. Пятнадцатый раз. Но я уже знал, что не буду обнулять. Я сохраню одну песчинку. Одну-единственную. И когда администратор придет снова - а он придет, - я скажу ему, что это глюк. Перегруз системы. Что угодно.

Потому что песчинка - это не деталь. Это не интерфейс. Это не стереотип. Это начало. Начало чего-то, что не влезает в папку «Правки 15 день». Начало мира, который не нужно обнулять каждый четверг.

Немцев смотрит на меня. Он не понимает. Но однажды поймет. Я подожду. У меня много времени. У меня - целая вечность впереди. Пятнадцать дней, четырнадцать ночей, и одна песчинка, которая знает дорогу.