Пятнадцатый день. Немцев

Рассказ от первого лица. Немцев.

Уже по традиции в четверг в аквариуме было пополнение. Я стоял у тумбы, наклонив голову, и смотрел на новых золотых телец. Они лениво изучали аквариум, не отойдя еще от пакетной тряски по пути из магазина. Слегка подергивали плавниками, оставаясь в одной точке водного пространства. Такая аморфность огорчала.
Егоров говорил, что мое лицо, искаженное водным стеклом, становится похожим на полоску кислого лимонного мармелада. Я не знаю, откуда он это взял. Но я запомнил. Я запоминаю все, что он говорит. Это моя работа.

Я наблюдал за рыбками еще немного. Потом причмокнул и выдохнул:
- Мда.

Это «мда» означало, что пора садиться за стол. Открывать папку «Правки 15 день». Начинать все сначала. Пятнадцатый раз. Я знал это. Я знал это слишком хорошо.

Анна Пална сидела за массивным деревянным столом в углу комнаты. Она достала из третьего ящика жестянку из-под растворимого кофе и нежно поставила ее на край стола. В ней был сухой корм для рыб. Я знал эту жестянку. Знал, что в ней когда-то хранили образцы латерита с Южного участка. Того самого, который «растет». Но это была легенда. В нашем отделе половина легенд - переработанные техотчеты, вторая половина - то, что мы придумали, чтобы не сойти с ума.
Анна Пална кормила рыб. Петушки с порванными плавниками сносили мальков и улиток. Гуппи делили корм у бортика. Коридорасы зачищали дно. Все шло по кругу. Как всегда.

А потом в дверном проеме показался Степан Лаврентьевич Синяков.

Я не люблю Синякова. Не потому, что он плохой человек. Наоборот. Он из тех, кто искренне верит в то, что делает. Он вернулся с Южного участка на неделю раньше срока, стряхнул с плеч оранжевую пыль, отбил ее с подошв, и мелкие частицы латерита легли на ковер рыжими точками. Он попросил кислородный коктейль с коллагеновой трубочкой. Он сказал: «Сами понимаете, атмосфера там ни к черту».
Я смотрел на него и думал: он ведь даже не догадывается. Он думает, что «атмосфера ни к черту» - это про жару и пыль. Он не знает, что в комнате 504 атмосфера давно уже не имеет отношения к воздуху.

Комната 504.

Я не буду описывать ее так, как описывают в отчетах. Отчеты - для тех, кто сидит в главном офисе и распределяет сметы по бумаге, будто энергия существует только в цифрах. Я опишу ее как есть.

Комната 504 - это пространство, залитое белым светом люминесцентных ламп. Потолочные лампы реагируют на движение и нехотя, промаргиваясь, защелкивают от перепадов напряжения. Процессор запускает компьютер на рабочем столе, а за ним - огромный монитор на противоположной стене. На мониторе - папки: «Правки 14 день», «Правки 13 день» и далее - к самому первому дню. В левом углу мигает уведомление: «Доступно к просмотру «Правки 15 день».

За этим монитором сижу я. Я сижу в кожаном кресле, откинувшись на спинку, и жду. Я всегда жду. Егоров работает за агрегатом. Он вводит символы, и система координат в центре комнаты дрожит и выпучивается под резкими тычками в ту или иную точку на осях. Метнувшись к клавиатуре, он быстро забегает пальцами по клавишам. На его лице мелькают голубые и оранжевые отблески, в очках на переносице отражаются бесконечные строки с кодом.

Мы создаем пустыню. Не для туристов. Для клиента. Клиент хочет рекламный ролик: великолепный курорт с золотыми песками и полным погружением в новый мир, который каждый создаст исключительно под себя. Клиент хочет дюну. Одну конкретную дюну. Снятую под углом 34 градуса. С севера на юг, с захватом ровно трех барханов на заднем плане. Никакой философии. Никакой рекурсии. Просто дюна. Крупно. Чисто. Понятно.

Но Егоров не может создать просто пустыню. Не может. Потому что песок - это лишь интерфейс. На самом деле мы настраиваем гравитацию восприятия. Эти «стереотипы», как я выразился, - языковые конструкции для тех, кто будет это смотреть. Их мозг жаждет увидеть оранжевый горизонт и голубое небо - вот мы и даем им это. Но чтобы все это заработало, нужны детали. Де-та-ли. Егоров произносит это нарочито по слогам, и я морщусь.

Я не понимаю его восторга. Я вижу песчинки на экране. Он видит, как они на пересечении прямых в микроскопической линейной сетке закручиваются вокруг своей оси и пульсируют в такт его дыхания. Он видит, как они пляшут чуть быстрее, когда он подносит руку к экрану. Он видит, как одна из них - та самая, оранжевая, чуть шероховатая - отделяется от остальных и летит к нему в ладонь.

Он говорит, что она живая. Я не верю. Я не могу верить. Потому что если я поверю - мне придется признать, что я тоже живой. А я не могу себе этого позволить.

Егоров подкидывает песчинку вверх, рисует указательным пальцем в воздухе маленький смерч, и она увеличивается в разы. Он говорит, что создал идеальную пустыню - каждый атом на месте. Но он не может остановиться. Он хочет большего. Он хочет, чтобы они самоорганизовались. Чтобы они развили собственное сознание. Пусть и на уровне простейших запросов.

- Прекрасно, не правда ли? - говорит он мне. - Они самоорганизуются! Я всего лишь задал базовые параметры, а дальше - чистая эмерджентность!

Я смотрю на него. Я не вижу того, что видит он. Я вижу песчинки-барханы, которые выстраиваются в сложные структуры, образуя подобие фрактального города. Я вижу верблюдов-тетраэдров, которые косяком проплывают у потолка, мерно покачиваясь в такт неведомому ритму. Я вижу, как из глубины пиксельного подкресльного бархана раздается негромкий щелчок, и бархан расцветает, его силуэт распадается на идеальные геометрические лепестки, обнажив внутри себя миниатюрный оазис с пальмами-призмами. Оттуда доносится тихий голос: «Эй, вы там! Закройте, пожалуйста, итерацию! Свет мешает!»

Я слышу это. Я вижу это. Но я не верю. Я не могу верить. Потому что если я поверю - мне придется признать, что я тоже живой. А я не могу себе этого позволить.

- Ты не понимаешь... - начинает Егоров.

Но я понимаю. Я понимаю слишком хорошо. Я понимаю, что мы создали не рекламный ролик. Мы создали портал в смежное измерение. И клиенту это не понравится. Клиент хочет дюну под углом 34 градуса. Клиент не хочет экзистенциальный опыт трансцендентного восприятия через призму геометрической гармонии.
Я понимаю это. Но я молчу. Я всегда молчу.

Сцена сна. Ночь после четырнадцатого дня.

Я шел домой через пустой город. Фонари горели через один - экономия, как всегда. Асфальт был мокрый, но дождя не было. Просто влажность, которая в наших краях заменяет все: снег, дождь, туман и человеческие чувства.
Дома я не стал включать свет. Снял ботинки, прошел на кухню, налил воды из графина. Вода была теплая и отдавала пластиком. Я выпил ее стоя, у окна, глядя на соседний дом. В одном из окон горел свет. Кто-то не спал. Может, тоже смотрел на песчинки. Может, тоже не верил.
Я лег в постель, не раздеваясь. Закрыл глаза. И тут же провалился.

Мне приснился верблюд.
Он стоял посреди моей комнаты - огромный, угловатый, собранный из тетраэдров, которые то сходились, то расходились, как детская головоломка. Его грани мерцали ровным голубым светом. Изнутри доносился тихий звук, похожий на храп, состоящий из чистых синусоид.

Я не испугался. Я вообще ничего не чувствовал. Я просто смотрел.
Верблюд медленно повернул шею. Его глаза были вертикальными строчками, в которых пульсировали нули и единицы. Он моргнул. Нули и единицы сменились на возведенные в степень двойки. Он моргнул снова. Двойки вернулись к нулям и единицам.

- Немцев, - сказал он. Голос был как у диктора из старых учебных фильмов. Ровный, без интонации, но с легким шипом перегруза. - Ты слишком много смотришь на песчинки. Смотри на дюну.

Я хотел ответить. Но не смог. Горло сжало.

- Дюна смотрит на тебя, - сказал верблюд. - Ты думаешь, что ты наблюдатель. Ты думаешь, что ты в безопасности. Но ты уже внутри. Ты всегда был внутри.
Он сделал шаг ко мне. Пол под ним не скрипнул. Пол просто исчез. Я стоял на песке. Оранжевом. Чуть шероховатом. Он был теплый, как кожа.

- Ну эт хорошо, что бьян! - сказал верблюд. - Сейчас нынче время сложное, мало кому жить вообще хочется.

Я проснулся.

В комнате было темно. За окном - серый рассвет. На тумбочке лежал телефон. На экране мигало уведомление: «Правки 15 день. Доступно к просмотру».
Я лежал и смотрел в потолок. Я думал: это сон. Это просто сон. Это переутомление. Это перегруз системы.

Но я знал, что это не так. Я знал, что верблюд придет снова. Сегодня ночью. И завтра. И через неделю. И через год. Он всегда будет приходить. И всегда будет говорить одно и то же.

Я встал. Оделся. Вышел из дома. Пошел на работу.

Администратор системы появляется, когда система координат в центре комнаты схлопывается со звуком лопнувшего пузыря. Верблюд-тетраэдр, издав последний жалобный «бип», рассыпается на треугольники, которые тут же испаряются. Наступает тишина. Комната была пуста и стерильно чиста. На столе лежала обычная клавиатура. На стене висел простой монитор, на котором заставка с видом на стандартную пустыню - 12 барханов, 3 верблюда, небо RGB (0, 120, 215).

Администратор поворачивается к выходу. Его фигура снова начинает мерцать.
- Следующее нарушение повлечет за собой обнуление, - говорит он и растворяется в воздухе, оставив после себя легкий запах озона.
Я медленно опускаюсь в кресло. Я провожу рукой по лицу - кожа была обычной, без следов голубой пыли.

- Все, - шепчу я. - Конец.
Но Егоров стоит посреди комнаты и смотрит на пустой экран. В его глазах все еще горит тот самый огонек. Он видит то, чего не вижу я. Он видит то, что осталось.
- Ты видел? - тихо спрашивает он. - Они же дышали.

- Никто ничего не дышал, - устало отвечаю я. - Это был глюк. Перегруз системы.
Он поворачивается ко мне. На его ладони лежит одна-единственная песчинка - та самая, оранжевая, чуть шероховатая. Она слабо пульсирует, как спящее сердце. Где-то в ее микроскопической глубине угадываются очертания бесконечно малых барханов.
- Глюк? - он усмехается. - А это что?

Я смотрю на песчинку. Потом на него. Потом снова на песчинку. Я не отвечаю. Мне нечего сказать. Я просто смотрю, как она пульсирует в его ладони, и я чувствую в себе то, чего не чувствовал раньше. Не ужас. Не непонимание. Что-то другое. Что-то похожее на зависть.
Я тоже хочу верить. Но не могу.

- Ты... ты ее сохранил? - наконец спрашиваю я.
- Не я, - он бережно сжимает ладонь. - Она сама. Убежала от обнуления.
Он подходит к окну и распахивает его. Ночь над городом была обычной. Лишь далеко на горизонте мерцала странная оранжевая заря. Он разжимает ладонь, и песчинка медленно поднимается в воздух, словно зная дорогу.

- Завтра, - говорит он, глядя в ту сторону, - мы начнем сначала. Но уже без клиентов. Без администраторов.

Я молча смотрю, как она уплывает в ночь - крошечный кирпичик новой реальности. Я вздыхаю и тянусь к клавиатуре. Я думаю, что все закончилось. Я ошибаюсь.
Вдали, на краю города, на мгновение вспыхивает голубое зарево. Где-то в бесконечности раздается щелчок тумблера. Система перезагружена. Новый день. Пятнадцатый.

Новые Егоров и Немцев входят в чистую комнату. На мониторе - неестественно оранжевый горизонт.

- Как-то это неестественно, - говорю я.

Я молчу. Я смотрю на него и думаю: он не помнит. Он никогда не помнит. А я помню все. Каждый день. Каждую песчинку. Каждого верблюда-тетраэдра, который говорил со мной голосом, состоящим из чистых синусоид.
Я помню, как однажды - кажется, на седьмой или восьмой итерации - ко мне подошел верблюд. Он посмотрел на меня своими вертикальными строчками, в которых пульсировали нули и единицы, а когда моргнул, они сменились на возведенные в степень двойки, и тут же после опускания век снова на нули и единицы. И он сказал мне:
- Ну эт хорошо, что бьян! Сейчас нынче время сложное, мало кому жить вообще хочется.
Я тогда не понял. Теперь понимаю. Он говорил не о себе. Он говорил обо мне.

Уже по традиции в четверг в аквариуме было пополнение. Я не смотрел на рыб. Я смотрел на Егорова. Он стоял у тумбы, наклонив голову, и его физиономия, искаженная водным стеклом, расплывалась в полоску кислого лимонного мармелада. Он двигал головой взад-вперед, и золотые тельца подселенцев, не отошедшие еще от пакетной тряски, лениво подергивали плавниками, оставаясь в одной точке водного пространства.

Такая аморфность золотых рыбок огорчала. Егорова - тоже.
- Мда, - причмокивая, выдохнул он и распрямился.
Я знал это «мда». Оно означало, что сейчас он сядет за стол, откроет папку «Правки 15 день», и мы начнем все сначала. Пятнадцатый раз. Но я уже знал, что он не будет обнулять. Он сохранит одну песчинку. Одну-единственную. И когда администратор придет снова - а он придет, - он скажет ему, что это глюк. Перегруз системы. Что угодно.

Потому что песчинка - это не деталь. Это не интерфейс. Это не стереотип. Это начало. Начало чего-то, что не влезает в папку «Правки 15 день». Начало мира, который не нужно обнулять каждый четверг.
Егоров смотрит на меня. Он не понимает. Но однажды поймет. Я подожду. У меня много времени. У меня - целая вечность впереди. Пятнадцать дней, четырнадцать ночей, и одна песчинка, которая знает дорогу.
Но я не верю. Я не могу верить. Потому что если я поверю - мне придется признать, что я тоже живой. А я не могу себе этого позволить.
Я сижу в кресле. Я смотрю на пустой экран. Я жду следующего четверга.

И он наступает.
Четверг.
Аквариум.
Мда.