Амфитрита

Часть первая: Контакт

Поль Дюваль был малакологом — специалистом по моллюскам, но последние семь лет занимался исключительно головоногими, и коллеги за глаза называли его «повелителем осьминогов». В свои тридцать четыре он уже заведовал небольшой лабораторией при Океанографическом институте, где изучал нейропластичность регенерации тканей Octopus vulgaris (осьминога обыкновенного).

Тема его диссертации звучала сухо: «Аксонный транспорт и восстановление нервных связей после автотомии у головоногих», что в переводе на язык обывателя означало: «Как внутри длинных отростков нервных клеток перемещаются белки и сигнальные молекулы, обеспечивая регенерацию повреждённых тканей». Дюваль уже не помнил, когда в последний раз засыпал, не задаваясь вопросом «а почему у осьминога этот процесс происходит быстрее и совершеннее, чем у любого другого существа на планете, и почему интеллект осьминога рассредоточен по восьми рукам, способных принимать решения автономно».

В лабораториях цокольного этажа, где гудели фильтры и пахло йодом, вдоль стен стояли проточные аквариумы, подключённые к замкнутой системе жизнеобеспечения. В каждом находилось по одной особи. Поль давал им имена из греческой мифологии, чтобы не путать протоколы наблюдений: Кето, Фетида, Галатея, Амфитрита, и когда он входил к ним ранним утром – непроснувшийся, с впалыми от бессонницы глазами, — чувствовал себя на вершине Олимпа.

Амфитрита, четвертая из выловленных Полем самок, — возрастом около полутора лет, весом чуть больше трёх килограммов, с метровым размахом рук, сразу озадачила его необычным поведением: если другие осьминоги при появлении человека демонстрировали оборонительную агрессию, раздувая мантию и меняя окраску на кирпично-красную, — Амфитрита поступала иначе. Она подплывала к его руке, вжатой в стенку аквариума, и парила. Её кожа при этом переливалась сложным узором — не угрожающим, а скорее вопросительным: волны бирюзового и серебристого сменялись нежно-розовым у оснований щупалец.

Поль заметил это на третьей неделе. Он задержался допоздна, проверяя показатели воды, и, заговорил с ней:
— Ну что, Амфитрита, как тебе сегодняшние мидии? Не слишком пресные?
Самка дрогнула. Её центральный мозг — кольцо нервной ткани, охватывающее пищевод, — не мог «понимать» человеческую речь, но интонация, тембр, ритм дыхания — всё это улавливалось распределённой сенсорной системой.
По ее мантии пробежала золотистая рябь, и одна из передних рук медленно поползла вверх, повторяя движение его пальцев, рисующих на стекле круги, треугольники и квадраты.

С этого дня Поль начал рассказывать ей о ходе экспериментов, о погоде, о том, что прочитал в утренних новостях. Амфитрита слушала и «пробовала» на вкус его присутствие десятками тысяч рецепторных клеток, улавливая малейшие изменения эндокринного фона. Она знала, когда он устал, когда возбуждён, когда болен, и выделяла его среди других сотрудников лаборатории выбросом половых гормонов, сигнализируя о готовности к спариванию.

Аспирантка Марта, не без зависти наблюдающая за общением научного руководителя с «головоногим», жаловалась:
— Как это у вас получается — «кормить ее с руки»? Меня она игнорирует.
Поль отмахивался, но внутри что-то сжималось — тёплое, неосознанное, заставляющее его тело пульсировать.

Результаты экспериментов превзошли ожидания: Амфитрита демонстрировала феноменальную способность к обучению, а в тестах на распознавание объектов проявляла интерес к тем предметам, которых касался Поль. Объяснить это рефлексами было невозможно — микроскопические частицы его кожи, впитавшиеся в пластиковые сферы, значили для неё больше любого пищевого сигнала.

В протоколах Поль писал: «Субъект демонстрирует формирование аффективной привязанности к экспериментатору, что требует дальнейшего изучения». На самом деле он уже не думал о публикациях. Он думал только о ней.

Решение созрело за одну ночь. Он не мог оставить её в лаборатории на выходные — Марта должна была дежурить, а он ей не доверял. Не доверял он и Марку Лорану — единственному другу, с которым они вместе учились в аспирантуре и теперь вместе работали. Ему казалось, что в последнее время между ними прошла трещина — нет, это еще не было расколом приятельских отношений, но от них уже сквозило отчуждением, особенно в минуты, когда Поль все чаще отказывался посидеть с другом в баре, предпочитая его общество объектам наблюдения.

Вечером, когда за припозднившемся Марком захлопнулась дверь, он попросил охранников перенести списанный институтский аквариум на четыреста литров в грузовой фургон. В свою машину он собственноручно загрузил транспортный контейнер с портативным кислородным аэратором, из которого смотрели изучающие глаза Амфитриты.

После переезда, уютная гостиная ученого превратилась в исследовательскую станцию — огромный аквариум занял место обеденного стола, а стол переехал на второй этаж, где уже давно пылились нераспакованные коробки с реактивами.

Когда за толстым стеклом оказались живые камни, просторная керамическая пещера и пучки каулерпы, когда по последнему слову была собрана система жизнеобеспечения и над аквариумом загорелся светодиодный светильник с программируемым спектром, Поль подключил ноутбук к системе видеонаблюдения и уснул на диване, передвинутом вплотную к новому дому Амфитриты.


Часть вторая: Превращение

Её звали Элен. Они встречались два года — ровно столько, сколько требуется, чтобы смириться с одиночеством и невозможностью сменить статус. Элен работала редактором в научном издательстве и понимала его занятость и увлечённость. Она любила его терпеливо и обреченно, как любят тех, кто не умеет принимать любовь женщины. Раз в неделю, по четвергам, она приезжала к нему и после полуночи возвращалась домой. Он никогда не просил остаться, а когда просила она — Поль отвечал резко и раздражался, если Элен собиралась дольше обычного.
В тот четверг она вошла и замерла на пороге гостиной.

Амфитрита светилась в полумраке, как инопланетный корабль, а вода, подсвеченная синими диодами, казалась ее жидким космосом.
— Поль… что это? — спросила Элен и, почему-то испугавшись, сделала шаг назад.
— Это эксперимент. Я перевёз её домой, — ответил Поль и, взяв Элен за руку, подвел к аквариуму.
Осьминог повернул голову — его W-образные зрачки, способные улавливать поляризованный свет, оценивали гостью.
— Ты перевёз лабораторное животное в квартиру? Ты понимаешь, как это выглядит?
— Это не «животное». Это Амфитрита.
Поль заходил по комнате, его дыхание участилось, а голос поднялся на полтона.
— Ты не понимаешь… Её нейронная сеть… — он задыхался от слов, они теснились в горле, — Её мозг распределён. Каждая рука мыслит. Она узнает меня и это потрясающе!
Элен смотрела на него — на воспалённые глаза, на дрожащие пальцы, вжатые в стекло аквариума, на испарину над верхней губой, и ощущала неосознанную тревогу.
— Ты не спал, — сказала она, погладив по колючей, осунувшейся щеке.
— Я не могу спать. Я должен наблюдать.
— Поль, это одержимость. Ты весь горишь.

Он поднял глаза и с обожанием посмотрел — не на Элен, на Амфитриту.
Элен хотела сказать, что он пугает ее, но Поль неожиданно грубо закрыл рот ладонью и прижал к стеклу аквариума. Элен почувствовала сквозь тонкую блузку, как холодная поверхность вдавилась в лопатки. Его губы впились в её шею, а руки скользнули вдоль бедер, крепко прижав к себе. Элен вздрогнула, но не оттолкнула — она слишком долго ждала этой жадной страсти, от которой в романтических фильмах у героинь останавливалось дыхание.

По ту сторону, в нескольких сантиметрах от их тел, замерла Амфитрита. Она чувствовала тепловое пятно двух тел, вибрацию ударов о стекло, их химию — феромоны, адреналин и кортизол, смешанный с дофамином, и «впитывала» его возбуждение вместе с Элен — горьковато-солёный всплеск, не похожий на то, что знала раньше.

Когда Элен ушла, а Поль рухнул на диван и сразу заснул под гудевшие аквариумные фильтры, Амфитрита всплыла к поверхности. Её хроматофоры — эластичные мешочки с пигментом, окружённые мышечными волокнами, — сокращались хаотично, как калейдоскоп красок, создавая сложную текстуру.

Сначала удлинились две задние руки — они теряли присоски, обретая форму человеческих ног. Затем втянулась мантия и сформировала торс с двумя передними руками. Голова менялась дольше всего — через час хрящевая капсула мозга перераспределилась и сместила глаза вперёд, превратив зрачки в окружности с золотисто-медным оттенком. Кожа обрела едва заметный бледно-перламутровый отлив, а волосы — тончайшие папиллы, — обволакивали ее плечи, меняя цвет от тёмно-каштанового до серебристого.

Она выбралась из аквариума, перевалившись через край — вода струилась по ее гибкому телу, оставляя на полу лужи. Первый вдох воздуха обжёг лёгкие — она закашлялась и пошатнулась, ухватившись за край аквариума. Медленно перебирая конечностями, которые еще недавно были руками осьминога и теперь учились ходить, она перетекла до дивана и почувствовала запах, оставшийся на простынях.

Поль спал на спине, раскинув руки, и она, увидев пульсацию сонной артерии и движение крови под кожей, коснулась его щеки так, как касалась Элен.
Прикосновение взорвалось информацией: хеморецепторы её пальцев — бывших присосок, сохранивших сенсорную функцию, — считали уровень глюкозы, гормональный фон и электрический потенциал клеточных мембран. Она «попробовала» его сон — усталость, остатки возбуждения, алкоголь (один бокал вина с Элен) и это звучало как симфония, в которой каждая нота — молекула. Она не думала словами. Её сознание было потоком сенсорных образов и тактильных карт.

Амфитрита обвилась вокруг Поля и стала похожа на кокон — второй слой его приятно пахнувшей кожи. Соединившись с его ритмом, Амфитрита замедлила дыхание и закрыла глаза.


Часть третья: Девять сознаний

Поль проснулся от ощущения объятий — это было для него новым, ни на что не похожим чувством.

Увидев на себе Амфитриту — ее шевелящиеся волосы и бледное мерцающее лицо с золотисто-медными глазами, смотрящими прямо на него, Поль оцепенел и не мог проронить ни слова. Ужас и восторг запечатали его онемевший рот. Она почувствовала страх «на вкус» — всплеск адреналина, — и отреагировала инстинктивно, подстраиваясь под цвет простыней, одеяла, под тон его тела. Она сливалась с окружением так же, как это делают осьминоги.

— Нет, — выдохнул он. — Не прячься.
Услышав его голос, она вернула перламутровый, и по ее рукам побежали золотистые продольные искры.
На следующий день она уже отвечала ему невероятно красивым языком, создавая на поверхности тела узоры, которые Поль постепенно учился читать: мелкие бирюзовые крапинки, похожие на капли — интерес, предвкушение, тёмные пятна на висках — тревога, золотистое свечение, идущее от груди — удовольствие, близкое к человеческой радости. Когда она касалась его, он чувствовал не просто прикосновение — он ощущал, что его «анализируют» и «видят» насквозь.

Её походка оставалась текучей, переливающейся. Изучая квартиру, Амфитрита могла протиснуться в любую щель, свернуться в кресле или принять позу, которая со стороны казалась сломанной. Поль сразу заметил, что её руки живут отдельной жизнью — левая рука Амфитриты могла перебирать листы блокнота, а правая в это же время исследовать фактуру деревянной столешницы. Их движения были совершенно независимы, как будто у каждой конечности был свой разум.

Настоящим испытанием для Амфитриты стала ванная — синтетическое мыло обожгло её кожу, как кислотой, и Поль заказал органическое, на основе оливкового и водорослевого экстрактов. Она «считала» это как родственную среду и состав дополнился солью Мертвого моря.

Сначала Поль кормил ее морепродуктами, а потом перевёл на «человеческую» пищу: хлеб (живой дрожжевой вкус), сыр (сложная ферментация) и фрукты (взрыв сладких простых углеводов). Каждый раз она замирала, расшифровывая молекулярный состав, и ее цвет сообщал ему «нравилось» — «не нравилось».

 Однажды он включил старый патефон — антикварный, с ламповым усилителем. Когда игла опустилась на пластинку, и комнату заполнил голос Марии Каллас, волосы Амфитриты «запели» вместе с ней, повторяя ритм мелодии. В то же время тело, как волновой резонатор, переводило звуковые вибрации в цвет — низкие ноты становились бронзовыми, а высокие — серебристо-зелёными. С тех пор она сидела перед патефоном часами, пока Поль работал над записями. Иногда её рука сама тянулась к игле, чтобы поставить пластинку заново — автономно, без участия центрального сознания.
Пока его мир сжимался до квартиры (Поль перестал отвечать на звонки), до одной невероятной «женской особи», внутри Амфитриты росло новое сознание — человеческое.


Часть четвёртая: Выход в свет

Прошло три месяца. Поль исхудал, оброс щетиной, но глаза его лихорадочно сияли. Он работал над статьёй — «Антропоморфная трансформация головоногих как модель нейропластичности», но название не охватывало и малой доли того, что хотелось осмыслить. Писать становилось всё труднее из-за желания, не имеющего отношения к науке. Больше всего на свете ему хотелось показать Амфитриту хоть кому-нибудь, потому что открытие, которое нельзя было с кем-то разделить, теряло значение.
Это разрывало его изнутри, и он, после недолгих раздумий, позвонил Марку.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказал Поль в трубку. — Ты не поверишь.
— Рад, что ты жив. Твое внезапное исчезновение наделало шуму. Как бывший друг и коллега, — съязвил Марк, — я могу понять срыв и даже отчаяние. Но смерть лабораторного осьминога не должна разрушить твою жизнь, в конце концов у каждого из нас случаются ошибки.

— Марк, она жива.
В трубке повисло молчание. Через пару секунд Марк уже кричал, не думая о том, как это воспримут на другом конце провода.
— Ты ее выкрал?! Ты подделал отчет?! Понимаешь, чем это тебе грозит?!
— Приходи в «Ле Гра» сегодня в восемь. Я буду не один, — спокойно ответил Поль, не обращая внимания на возмущение Марка.
— Мне казалось, что я знаю тебя, — ответил Марк, переводя дыхание, — Но я ошибался.

В вечернее платье он одевал ее сам. Когда приготовления были позади — тёмно-синий шёлк переливался в зависимости от освещения, а ткань струилась по телу, повторяя каждое ее движение, Поль не смог отвести взгляд.

Она была прекрасна не человеческой, иной красотой — тревожащей, как подводное свечение. Амфитрита мерцала, волосы слегка колыхались, как от легкого бриза, а глаза — с едва заметной W-тенью в глубине зрачков, — казались окнами в другое измерение. Когда она подняла руку, чтобы поправить каштановую прядь, ее движение — плавное, текучее, напомнило Полю струящуюся по воде кувшинку.

В машине она вжалась в сиденье: вибрация двигателя, мелькание огней, запах бензина — всё это обрушилось на её сенсорную систему лавиной. Она закрыла глаза и сосредоточилась на его запахе, выделяя его из химического шума. Поль держал её за руку, чувствуя, как её пальцы то сжимаются, то расслабляются — каждая фаланга жила своей жизнью, анализируя его прикосновение.

«Ле Гра» был небольшим рестораном с приглушённым светом и живой музыкой. Когда они вошли, пианист прервал джазовую импровизацию, и в наступившей тишине все головы повернулись к ним. Она «плыла» через зал, и разговоры смолкали. Её руки не висели вдоль тела, а парили, ощупывая воздух. 
Марк сидел за столиком в углу. Когда он увидел их, его челюсть повисла в немой оторопи. Он ожидал увидеть Поля — небритого, возможно, с женщиной. Но не с такой женщиной.

— Знакомься, — сказал Поль, отодвигая для неё стул. — Это Амфи.
Она медленно села, и ее движения показалось Марку странными — будто она стекла на сиденье, а не опустилась. Услышав шелест ее платья и мельком, как бы случайно заглянув под стол, он увидел, как её ноги обвили ноги Поля.

— Очень приятно, — выдавил Марк. — И… давно вы знакомы?
— Давно, — ответил Поль, растянув лицо в довольной улыбке.

Амфи молчала, но её глаза сканировали Марка на расстоянии — запах пота и одеколона, микрофлору кожи, оставленную на столовых приборах, которых он касался. Люди за соседними столиками продолжали поглядывать — она чувствовала их взгляды как мягкое электромагнитное излучение и могла бы с закрытыми глазами сказать, кто где сидит и что ест.

Поль заказал для неё севиче из гребешка и бокал Совиньон Блан. Она посмотрела на блюдо и мгновенно разложила вкус на составляющие: белок, соль, лимонная кислота (сложный ароматический профиль), и следы йода. Положив гребешок в рот, она замерла, и по её тонким, «играющим джаз» рукам пошли едва заметные волны, что на ее языке означало удовольствие. После глотка белого сухого вина — испарения этанола и винной кислоты слегка обожгли слизистую, но упав глубже, разошлись приятным теплом и мурашками шафранового цвета.

После ужина, когда она вышла в дамскую комнату, Марк схватил Поля за рукав.
— Кто она? Это не человек, Поль. Я не знаю, кто это, но…
— Это Амфитрита.
Марк побледнел. Он знал это имя.
— Осьминог?! Тот самый, из лаборатории?! Который, если верить твоему липовому отчету, погиб от термического стресса и проникающих кожных язв?!
— Она трансформировалась. Я не знаю, как. Но она — разумна. Она чувствует мир иначе, «пробует» его кожей. А еще она видит поляризованный свет, и у неё распределённое сознание — каждая конечность автономна.
— Поль, ты понимаешь, что это значит? Мы должны сообщить в институт. Мы должны…
— Нет, — покачал головой Поль, видя в глазах Марка то же, что испытал сам — восторг и ужас.
— Поль, послушай…
— Нет. Она не объект для исследований. Она… — он запнулся. — Она моя.
Марк отшатнулся.
— Ты сошёл с ума…
— Обещай, что никому не скажешь. Дай мне время. Я сам решу, что делать.
Марк посмотрел на него осуждающе, почти презрительно.
— Хорошо. Но ты должен понимать — долго это скрывать не получится.
Амфитрита вернулась к столу и ее гуттаперчевые пальцы вплелись в побелевшие костяшки Поля.
Марк почувствовал тошноту и попросил счет.


Часть пятая: Восемь любовниц

В ресторане, среди чужих ароматов и резких запахов она почувствовала: Поль — единственный знакомый сигнал в море шума. Он — константа, точка отсчёта, желанный источник. Теперь, когда они остались одни, ей нужно было подтвердить это — прикоснуться, попробовать, убедиться.

Она первая шагнула к нему и обхватила его лицо ладонями. Её пальцы «считали» сильное возбуждение и предвкушение полового контакта. Он ответил поцелуем, и её губы — прохладные и мягкие — оказались податливой пульсирующей плотью. Она целовалась, копируя его движения, подстраиваясь под его ритм и химическую реакцию. Когда они переместились в спальню, Поль обнаружил то, что никогда бы не смог описать словами — она была не одна. Их было восемь.

Каждая её конечность действовала со своим ритмом, своей чувствительностью, своей «личностью». Левая рука ласкала его грудь, считывая реакцию на прикосновение, а правая в это время скользила по животу, находя самые чувствительные точки. Ноги оплетали его бёдра, создавая давление, которое менялось в такт дыхания. Её тело выгибалось, принимая формы, невозможные для человеческой анатомии — она могла изогнуться так, чтобы быть везде одновременно.

Он чувствовал себя в объятиях нескольких женщин — нежных, требовательных, изобретательных, создающих симфонию прикосновений. И все они были ею. Она, отслеживая в реальном времени его реакции, — выброс дофамина, учащение пульса и сокращение мышц, — чувствовала, что ему приятно, ещё до того, как он сам это осознавал.

Поль провалился в эту ночь, как в океан: без дна, без берегов и без времени.
Утром она лежала рядом, как всегда, обвивая его, и мерцала золотым удовольствием и бледно-голубым покоем. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри разгорается неутолённый голод.

— Ещё, — прошептал он, и не дождавшись ответа Амфитриты — ярко оранжевых волн, проходивших по телу, притянул ее к себе. После недолгих передышек — обессиленный, но все еще не чувствующий пресыщения, он просил ее о близости снова и снова.
Проводя дни и ночи в постели, Поль потерял счёт времени. Они мало ели и почти не спали, предпочитая близость всему остальному, что делало их людьми, или почти людьми. Их страсть, ставшая главным смыслом существования, пожирала их без остатка.

Вскоре он заметил, что Амфитрита изменилась.
Сначала она стала медленнее реагировать на прикосновения, запаздывая с реакциями, а потом отказывалась от пищи. Увидев, как её пальцы буквально сдирают собственную кожу, Поль схватил её за запястья, но она вырвалась — с силой, которой он не ожидал.

— Что ты делаешь?! — закричал он, потирая покрасневшую руку, и впервые заметил в её золотистых глазах что-то похожее на страх.
Ответ пришёл через три дня. Просматривая её анализы, он обнаружил нечто невозможное — в её организме происходила гормональная перестройка, характерная для самок осьминога.

Поль похолодел — она была беременна.
«Межвидовое скрещивание — это же какой-то нонсенс с точки зрения биологии» — повторял он вслух, пытаясь себя успокоить. «Но она трансформировалась, а значит, какая-то часть её генома перестроилась и стала совместимой с человеческой» — голос внутреннего оппонента — бескомпромиссного и безжалостного, звучал громче, и приводил Поля в отчаяние. «Скоро она не сможет любить тебя, как прежде» — констатировала рациональная часть его сознания», — «Но так не должно быть! Не должно!» — кричало внутри то, что не видело существования без ее ласк и прикосновений.

Он знал, что после нереста оптические железы самок запускают каскад необратимых изменений. Она убивала себя, и по его расчётам у Амфитриты оставалось пять-семь месяцев — время, необходимое для вынашивания и охраны кладки.


Часть шестая: Операция

Она лежала на кровати и больше не реагировала на музыку. Её лицо потеряло перламутровый блеск — стало тусклым и серым.
Поль позвонил Марку в три часа ночи, и уже через сорок минут Марк переобувался в его прихожей, морщась от запаха беспорядка.

— Господи, Поль… — выдавил из себя Марк, пройдя в комнату и заметив на кровати свернувшуюся в клубок Амфи.

— Помнишь эксперимент с удалением оптических желёз у самок осьминогов? В результате чего прерывалось инкубационное поведение? — спросил Поль, не поздоровавшись и не поблагодарив друга за визит, — Надо удалить эти чертовы железы! Это где-то здесь, — он показал на свою височную область, — Сразу за глазами. У осьминогов они расположены на глазных стебельках, а у неё, судя по всему, сместились вот сюда.

— Ты хочешь провести нейрохирургическую операцию в домашних условиях? Без анестезиолога, без стерильной операционной, без…
— У меня есть всё необходимое. Я готовился.

И это было правдой — в углу гостиной, на самодельном операционном столе, почти вплотную придвинутом к аквариуму, лежал хирургический микроскоп с волоконной оптикой, набор микроинструментов и дыхательный аппарат для наркоза.

— Это стоило тебе всех сбережений? — усмехнулся Марк, прикинув в уме стоимость оборудования, — Ты безумен, — повторил он, уже ничему не удивляясь.
Поль подошел к Амфи и взял ее на руки. Когда Марк попытался помочь, Поль резко отвел его руку, не позволяя до нее дотронуться.

Марк, вводя внутривенную анестезию, и понимая, что влип в скверную историю, зло посмотрел на Поля. Он никогда не видел друга в таком состоянии — его знобило, и со лба скатывались капли пота.

— Ты уверен? Никто и никогда этого не делал, и последствия непредсказуемы. Она может умереть прямо здесь, на этом столе.
Нет, Поль не был уверен, и мысль о смерти Амфитриты была для него невыносима — каждый раз, прокручивая в голове такой исход, Поля кидало в дрожь. Но другая, еще более страшная, невозможная мысль — о том, что вместе с ее смертью закончится наслаждение, предрекала и его собственную гибель.

— Поль… Поль, ты меня слышишь? — голос Марка прорвался, словно сквозь толщу воды, и заставил Поля вернуться в страшную, неопределенную реальность.
— Есть еще один риск, и ты должен его учитывать, — продолжал Марк, наблюдая за Полем, как за лабораторным животным.

— Какой риск? — глаза Поля стали стеклянными. Он запахнул махровый халат, надетый на голое тело, — единственную одежду, которую он носил в последнее время, — и вытер об него вспотевшие ладони.
— Удалением желёз, вырабатывающих гормоны, может запустить обратный процесс.
— Что ты имеешь в виду? — Поль сразу сообразил, о чем говорит Марк, и посмотрел на него с ненавистью.
— Поль, ты в порядке? — Марк, почувствовав этот взгляд кожей, и не зная, чего от него ожидать, переставил хирургический лоток с инструментами подальше, на подоконник.
— Что ты имеешь в виду? — закричал Поль, сжимая кулаки.
— Успокойся, дружище, я говорю лишь о вероятности, о том, что после операции она перестанет быть человеком, и тогда…

Поль не дал Марку закончить и схватил его за полы пиджака. Марк попятился и попытался освободиться, но в ту же секунду почувствовал хруст и резкую боль в челюсти, потом у левого виска, потом в области селезенки. Он упал на пол и закрыл голову руками.

— Убирайся! — орал Поль, задыхаясь от ярости. Казалось еще немного, и он перейдет последнюю черту.
Марк поднял голову и, увидев перекошенное, забрызганное его же кровью лицо Поля, пополз к двери. Схватившись за дверную ручку, Марк поднялся и, не оглядываясь, выбежал из квартиры.

Поль, тяжело дыша, подошел к Амфитрите. Ее лицо было расслаблено, и ему показалось, что от него исходит бледно-голубое свечение.

Он ввел еще одну дозу снотворного и взял скальпель.
Через четыре часа она лежала на столе с поперечным кесаревым разрезом внизу живота, стянутого чёрными грубыми нитями.
Он просидел рядом с ней несколько часов, пока не провалился в сон прямо там, на полу.


Часть седьмая: Одержимость

Амфитрита приходила в себя медленно, будто заново «вспоминая» на вкус — себя, Поля и то, что ее окружало. Уже через день после операции, Поль осторожно провел пальцами по шву, и убедившись, что он хорошо зарастает, попросил о близости.
Он потянулся к ней, и она ответила поцелуем — с готовностью, с той любовью, которая начиналась с удара кнута в центре удовольствия, и заканчивалась дрожью, разливающейся по телу.

Оказавшись с Полем в постели, Амфи, переступая через тянущую боль — физическую, внизу живота, и непонятную, поселившуюся где-то в области третьего сердца, по-прежнему обвивала его тело и была нежной, делая всё, что ему когда-то нравилось.
Но он ничего не чувствовал. Вернее, теперь ощущения казались ему не такими яркими — чёрно-белым негативом, одной симфонической нотой.

Амфи застонала — то ли от судороги, то ли от истомы, и Поль, впервые услышав ее голос — чужой, неприятный звук, похожий на помехи в радиоприемнике, лёг на спину и уставился в потолок. Она посмотрела на него вопросительно, округлив зрачки, и из ее глаз хлынула голубая, пахнущая кровью вода.

— Всё не так, — бормотал он себе под нос, — всё не так.
Ему хотелось сказать ей что-то ранящее и жестокое, но увидев ее кровоподтёки и виски, покрытые темно-бардовыми пятнами, сдержался и промолчал.

С этого дня он будил ее, когда она спала, врывался в комнату, когда она следила за царапающей пластинку иголкой, вытаскивал ее из аквариума, где Амфи принимала ванну с криптофитовыми водорослями, облегчающими страдания, и требовал любить его — так, как она любила его тогда, как помнило его изможденное тело и воспаленный мозг. Но чувство удовлетворения не наступало — наоборот, ощущения, которые казались ему приятными еще вчера, — на следующий день превращались в потухшие, едва потрескивающие угли.

Каждое утро Поля теперь начиналось с уборки — Амфитрита, дождавшись, пока он уснет, что-то искала, открывая дверца платяного шкафа, протискиваясь в щели комода и кухонных ящиков. После ее проникновений оставался жуткий бардак, что сильно раздражало его и расстраивало. Он знал, что она ищет, и не хотел об этом думать. Но и избавиться от этого он, как ученый, тоже не решался.
Вымотавшись окончательно, он оставил Амфитриту одну и поехал к Элен. Ему надо было поговорить с человеком, с женщиной, которая умела слушать. Не застав Элен дома, Поль отправился в редакцию, где она засиживалась допоздна. Он заглянул в щелку и тихо постучал в полузакрытую дверь.

Элен не удивилась — она была потрясена, увидев его небрежно подстриженную бороду и осунувшееся лицо землистого цвета.
 — Ты болен? — прошептала она одними губами, обнаружив, что ее низкий, бархатный голос провалился внутрь.
— Я несчастен, — ответил Поль и опустился на стул. Элен достала из шкафчика термос и через минуту в руках Поля был горячий напиток с красным вином и корицей, которым Элен отпаивала себя, чтобы немного расслабиться.
Он говорил долго — то растягивая слова, то произнося их так быстро, что смысл комкался и терялся в количестве невероятных фактов. Переварить и осознать то, что он говорил, было невозможно, но после истории с операцией Элен уже и не пыталась. Она просто сидела напротив, — как предмет интерьера, и не могла сдвинуться с места.

Поль не обращал на нее внимания и даже не смотрел в ее сторону — ему надо было выговориться, и страх осуждения или разочарования его не беспокоил. Когда он закончил, в кабинете повисло тяжелое молчание, которое никто из них двоих не решался прервать.

Наконец, справившись с оцепенением, Элен встала и плеснула в кружку глинтвейна. Получилось не аккуратно, и на ее блузку брызнули красные капли. Элен, не заметив этого, сделала несколько глотков, стараясь не встречаться с Полем глазами.
— У меня только один вопрос, — произнесла она сдавленным голосом и выдержала долгую паузу. Набравшись храбрости, она все-таки подняла глаза и посмотрела на Поля так, как смотрят на чудовищ.
— Что там было? — спросила она дрожащим голосом, не зная до конца, хочет ли услышать ответ.
— Где? — Поль вдруг увидел ее впервые с того момента, как вошел в кабинет. Она стояла у окна, в своей прозрачной, расстёгнутой на две пуговицы блузке, и казалась очень привлекательной.
Он подошел к ней так близко, что она почувствовала его дыхание.
— В ней… Что было в ней? — Элен откинула голову, уворачиваясь от поцелуев.
— Элен, — захрипел Поль, и сильно сжал ее запястья.
Элен вскрикнула и ударила его по щеке.

— Ты мне противен, не смей! — ее голос снова обрел силу и прозвучал угрожающе. Но Поль не хотел останавливаться — он чувствовал сильное возбуждение. Что-то сладостное-щемящее текло теплыми волнами с ног до головы, обещая наслаждение, которого он так давно жаждал.

Он ушел молча. Элен — заплаканная, с расстёгнутой на все пуговицы блузкой, сидела на столе. Она боялась пошевелиться, боялась выйти за дверь и обнаружить, что кто-то из коллег стал свидетелем того, что происходило между ней и Полем.
 

Часть восьмая: Возвращение

Поль вернулся домой под утро. После Элен он завернул в бар, и пропустил достаточно, чтобы не чувствовать себя виноватым. Его тело — обмякшее и приятно ноющее, распласталось на кровати и затихло, пока не начали стучать в дверь.
Двое полицейских представились и быстро прошли в гостиную.

— Чем обязан? — спросил Поль, стараясь контролировать накатившую тревогу.
— Нам стало известно, что вы насильно удерживаете женщину, — оглядываясь по сторонам ответил невысокий мужчина с красным нездоровым пятном на подбородке.
Поль вспомнил, что не видел Амфитриту со вчерашнего дня и еще больше занервничал.
— Это частная территория, вы не имеете права, — сказал Поль, пятясь спиной к комнате, где Амфи любила отдыхать.
Другой полицейский, что был выше Поля на голову, отодвинул его в сторону и открыл дверь.

На полу, рядом с разбитой банкой, из которой разлетелись по всему полу крупные оранжевые икринки с едва заметными зачатками человеческих конечностей и щупалец, лежал осьминог. Полицейские переглянулись и вошли в комнату, наступая на детей Амфи начищенными до блеска ботинками.
Поль стоял подавленный и не мог поверить, не мог осознать весь ужас того, что видел — ее зеленовато-серое мертвое тело с распластавшимися во все стороны руками.

— Что это? — спросил полицейский с красным подбородком и ткнул в осьминога телескопической дубинкой. Поль сделал выпад вперед — неосознанно, пытаясь его остановить, но вовремя осекся и, собравшись с духом, ответил:
— Я ученый, а это мой объект наблюдения — Octopus vulgaris, осьминог обыкновенный.
— Он что, мертвый? — спросил второй и посмотрел на Поля сканирующим, прищуренным взглядом.
— Вероятно да, — Поль подошел к Амфитрите и, убедившись окончательно, констатировал смерть.
— Что у вас тут происходит? — высокий полицейский достал из кармана блокнот и ручку и передал напарнику.
Пока полицейские осматривали осьминога и что-то записывали, у Поля было время собраться с мыслями.

— Я вчера перебрал, — сказал он немного развязно, — и пришел домой под утро. Видимо, Амф… — Поль запнулся, но сразу продолжил. — Видимо, мой осьминог выбрался из аквариума и получил термический стресс. Если у вас ко мне больше нет вопросов, то я бы хотел остаться один и сделать вскрытие.
Полицейские обошли все этажи и комнаты, перерыли его вещи и вскрыли коробки с реактивами. Не найдя девушку, о которой им сообщил по телефону женский бархатный голос, полицейские ушли.

Оставшись наедине с телом Амфитриты, он осторожно переложил его в переносной контейнер и уже через час ехал в сторону океана — туда, где когда-то поймал ее руками, опустившись на глубину 60 футов.


Часть девятая: Охота

Дорога заняла три часа. Контейнер стоял на пассажирском сиденье, и он всю дорогу говорил с ней — просил прощения, что-то объяснял, рассказывал то, что не успел. Она больше не меняла цвет, и он чувствовал невыносимую тоску.
Берег скалистой бухты был пустынным. Он вошёл в воду, прижимая к себе контейнер, и когда она стала по пояс — открыл крышку.

— Прости, — сказал он, и вытряхнул Амфитриту так, как обычно вытряхивал мусорные пакеты. Перед тем, как она исчезла в глубине, ему показалось, что ее тело вспыхнуло оранжевым.

Через неделю, изнывая от одиночества, заставляющего его делать очень плохие, постыдные вещи, Поль начал собираться. Акваланг, ласты, специальная цилиндрическая корзина с мелкой ячейкой, и банка оранжевых замороженных икринок для приманки — были собраны и аккуратно сложены в багажник.

Когда он добрался до океана, солнце вставало из воды, окрашивая волны в золото — цвет радости. Погружаясь и чувствуя, как холод проникает сквозь гидрокостюм, он понимал, что, возможно, никогда не найдёт ей замену. Но желание вернуть утерянную страсть — было сильнее всех рациональных доводов.

Вода сомкнулась над его головой, и он включил фонарь. Опускаясь все глубже и вглядываясь в движения среди камней и водорослей, Поль знал, что будет искать до конца — до последнего вдоха в баллоне, до последней мысли, до последнего удара сердца.

Он увидел мелькнувшую тень осьминога и рванулся вниз, выставив перед собой сеть. Тень, увлекая за собой Поля, быстро погружалась на дно. Когда луч фонаря заметался, ударившись о камни — перед глазами Поля возникло прозрачное лицо Амфитриты. Она печально улыбнулась, и океан замолчал для него навсегда.