Порок воли

 — Да, было время, — сказал Митька и затушил окурок в банке из-под консервированного лосося.
— Даа уж, — протянула в ответ Маруся — женщина тучная, но как водится за полными людьми, почти беззлобная. Она смахнула со стола крошки и обтёрла руку о головы красных петухов на полотенце.

— А мне вот интересно, — включился в разговор Павел Семенович. Он сидел напротив Митьки и отстукивал вилкой похоронный этюд Шопена.
— Куда подевались все пионеры и комсомольцы? — он привстал и потянулся к Митьке, грозя кулаком, но тот перехватил его руку и Павел Семенович ойкнул.
— Сиди ты, не дергайся, выпил, так веди себя нормально, — вмешалась Маруся и достала из-под стола почти допитую бутылку самогона. Она разлила остатки, и не дождавшись тоста, махнула первой.

— Куда-куда, — заворчала она, еще больше раскрасневшись, — были пионеры, да все вышли. Помнишь, Митёк, как мы маршировали да в барабаны постукивали? А теперь страна развалилась и всё — конец.
— Вот я и хотел поинтересоваться, — снова встрял Павел Семенович, — Значит маршировали все, тимуровцы хреновы, а потом по бандам разбрелись! Нет, не работает никакое воспитание у нас, не работает! Как были люди быдлом, так и помрут.

— Люди, конечно, не самые приятные существа, но бывают и исключения, — подхватил разговор Митька и хлопнул рюмочку.
— Ты про себя что ли? — рассмеялась Маруся.
— Ну, а если и про себя, то что? Я, знаешь, может с виду мрачный, а внутри очень даже вежливый.
— Вежливости от тебя не дождаться, хотя… — она подвинулась к нему поближе и что-то прошептала на ухо. Митька побагровел и залился смехом.
— Хороший ты у меня, лучше не бывает, — Маруся потрепала его за волосы, после чего Митька смутился и вышел во двор.

— Нет, Марусь, ты скажи, — не унимался Павел Семенович, — Вот ты вроде девка неплохая была, патриотичная, песни про зорьку пела, а как с завода тебя попёрли, так сразу на рынке точку открыла. Вот как это у тебя получилось? Кто научил?
— Жизнь меня научила. Выживать — дело нехитрое, — сказала Маруся с набитым ртом. Во рту она гоняла огурчик, который никак ей не давался. На новые зубы Маруся давно накопила, но вот хозяйство оставить было не на кого, да и точка на рынке сама не наторгует. А до большого города далеко, не наездишься.

— А я вот не сумел, — сокрушался Павел Семенович, — Сначала квартиру у меня твои однокласснички-комсомольцы отжали, а потом и жена на тот свет ушла, царство ей небесное. Воспитывали вас, поскуд, воспитывали — думали человеков растим. А вы как были выродками голоногими, так и…
Павел Семёнович махнул рукой.

— Ты меня в моем доме с говном не ровняй, забыл за чей счет живешь? И юность мою героическую не трожь, — резко оборвала его Маруся, — Если сам оказался дыркой пустой, так нечего своими косяками в хороших людей тыкать.

Дверь в избе распахнулась и на пороге появилась Тамара — бывшая жена Митьки. В одной руке она держала чемодан, а в другой махровый свёрток, в котором что-то ёрзало.

— Бог в помощь, — поздоровалась она и опустила чемодан на пол. Маруся посмотрела не нее сверху вниз и усмехнулась.
— Пришла значит… А мы уж думали так и уедешь не простившись, — Маруся вспомнила про пустую бутылку и вышла, толкнув Тамару колыхающейся грудью.
Женщина повесила плащ на гвоздь, торчащий из двери, и прошла в комнату.
— Садись ко мне, Голуба, — пригласил ее Павел Семенович, — В ногах правды нет.

Тамара села рядом, пригладила складки на платье и положила на колени махровый комок.
— Митька твой отлить вышел. Не встретились что ли?
Тамара посмотрела на него с укором и опустила глаза.
— С чего это мой? Уже и не мой вовсе.
— Чего вчера не пришла, когда звали? Все кобенишься?
— Да чего мне кобениться, вот всё-таки надумала дом Мите пока оставить. Но не насовсем. Пока не вернусь.
В свертке что-то закопошилось и громко заурчало. Тамара приоткрыла его и из него тотчас высунулась черная кошачья морда.
— Чего ее таскаешь с собой? — спросил Павел Семёнович.
— К ветеринару нашему носила. Жрать перестала.
— Тьфу ты, — поморщился он, — Тут самим жрать нечего, а ты с кошкою нянчишься. Помрёт, так и бог с нею, меньше хлопот. А ветеринар наш только коровам вставлять умеет.
— Не могу я, дядя Павел, она мне от дочки досталась.
Павел Семенович вспомнил, как стоял на похоронах Наденьки и смотрел на цепляющуюся за гроб Тамару.
— Отпустить тебе пора, уж столько лет прошло.
Тамара молча взяла его недопитую рюмку и, опрокинув, вытерла губы рукавом.
— Да рада бы, дядя Павел, но не могу, самой тошно.
— Так значит уезжать надумала…
— Надумала. Вот с домом вопрос решу и поеду.

Павел Семенович, пользуясь случаем, хотел уж было ее приобнять и утешить, но дверь распахнулась и на пороге застыл Митька.
— Явилась, не запылилась, — процедил он сквозь зубы. Вернувшись на свое место, он сразу полез в миску за печеным картофелем.
— Ты погодил бы утробу набивать, — сделал замечание Павел Семенович, — Тут человек поговорить с тобой пришел.
— А что мне с ней разговаривать? Все уже десять раз обговорено. Решила в большом городе счастье попытать — пусть валит. А дом я ей не отдам, нам с Маруськой расширяться надо. Завод-то всё, капут, а тут у нас бизнес совместный намечается.

Не успел он договорить про бизнес, как вошла Маруся и принесла новую бутыль.
— Ты где запропал-то? — обратилась она к Митьке, — Ходила по двору, а тебя нет нигде.
— С кабанами здоровался — хороши они у тебя, мясисты, чем ты их только кормишь.
— А то сам не видишь — всем подряд. Игоряшу ячменем прикармливаю, а Борюську кукурузой. Ячмень лучше прирост дает.
Лицо Павла Семеновича помрачнело.
— Игоряшу, Борюську… а потом их бац — и ножом по шее.
— Что-то ты, старик, больно разговорился сегодня. Как мясо у меня в долг брать, так ничего, а как деньги отдавать, так до следующей пенсии подожди. Ладно, хватит про скотину, надо про людей вопрос решить, — сказала по-деловому Маруся и достала из серванта четвертую рюмку.
— И ты про вопрос, — возмутился Митька, — Что вы все решаете? Пусть дом мне оставляет и едет куда хочет!
— А с чего это я дом тебе оставлю? Вот если только на время, пока с собой не разберусь. Да и тебе он теперь зачем — ты вот у Маруси прекрасно обжился.
— Дом твой ничего не стоит, а у нас задумка есть, — Маруся кинула взгляд на Тамару, потом на Митька и ткнула ножом в тарелку, пытаясь разрезать свиную котлету надвое.

Тамара погладила свёрток и тот жалобно пискнул.
— А я кошку твою, так и быть, возьму. Будет в дело пущена, — сказала Маруся и потянулась за самогоном.
— В какое ещё дело? — заволновалась Тамара.
— Совсем ты уже того. Мышей ловить будет, у нас их тоже по осени полно.
За столом повисло молчание.

— Ну, братцы, — сказала Маруся, любовно смотря на Митьку, — Будем! Все мы тут люди друг дружке родные и знакомые. Раз надумала Тамарка в город съезжать, так тому и быть. А дом нам оставляй, мы по-родственному за ним присмотрим.
— Продать я его хочу, но не сейчас, потом, как устроюсь. Вдруг что-то не сложится, так будет куда вернуться.
Тамара посмотрела на чемодан и тяжело вздохнула.

— А ты нам продай, да скидку хорошую сделай, — сказала Маруся, подмигивая жующему Митьку.
— Нет, не обижайтесь, но вам не продам. Вы за дорого не купите, а за гроши мне не надо.
— Вот откуда в тебе эта расчетливость? — не выдержал бывший муж и от возмущения поперхнулся, — Уж сколько ты мне нервов попортила — всё тебе не так, всё не эдак. Ну и что, что дом на тебя записан? Тебе его родители на нашу свадьбу подарили, и всю жизнь мы там бок о бок тёрлись.
— Тёрлись, не тёрлись, а дом в моей собственности. Тебе-то что — ты у любой бабы под юбкой гнездо совьешь, а мне о себе пора подумать.
— Вот как оно вышло, — сказал задумчиво Павел Семенович, — если бы дочка ваша не учудила, было бы у вас всё как надо.
Разговор об отношениях бывших супругов Марусе не понравился, и она разлив всем по новой, решила сменить тему.
— Ну, за твой отъезд. Извиняй, если что. У тебя поезд сегодня ночью?
— Да, — подтвердила Тамара, — вот немного посижу с вами, с Мити обещание возьму, что за домом присмотрит, и пойду потихоньку.
— Так идти же шесть километров, да еще с вещами. Последний автобус час назад мимо нас проехал. Давай я Ивану позвоню, соседу моему, он тебя подкинет до станции. На машине вжих — и в поезде. А так будешь еще полночи на вокзале маяться.
— Не знаю, — Тамара пожала плечами. Ехать ей никуда не хотелось.
— Хорошо, позвони. Только я боюсь, что забудет он или заснёт.
— Не заснёт, не переживай. Он у меня вот где, — Маруся показала Тамаре кулак, — За Фаберже его держу. Только крикну — сразу прилетит и все мои желания исполнять будет.

Маруся позвонила соседу и после разговора с ним поманила Митьку пальцем. Они вышли за дверь и Павел Семенович снова полез к Тамаре с расспросами, наливая «по маленькой» одну за другой «за отъезд», «за счастливое будущее» и «за мир во всем мире».
Тамара обычно этого не любила, но уж больно на душе было тяжело.

Маруся, оставшись с Митькой наедине, приперла его к стене сарая и жарко задышала в лицо.
— Ну, что ты решил? Видишь, сама явилась. Сейчас уедет и привет.
— Стрёмно мне, вдруг потом опомнится, и полетим мы ясными соколами до самой Колымы.
— Не ссы, не опомнится. Три свидетеля против одного. Ты сам говорил, что она уже после второй дуреет, так что и не вспомнит. И Семёныч мужик грамотный, всё подготовил —только расписаться.
— А как я ей бумаги ваши подсуну? Мол, на подпиши, а то что?
— Ну, что же ты у меня за баран упёртый! Уж сто раз обсудили! Мы ведь не с вилами к ней — сама судьба значит распорядилась.
Маруся увидела, что Митька её не слушает, и ударила его локтем в бок.
— Ты на её дом такие же права имеешь. А раз уезжает, то скатертью дорога.
 — Не по-людски это. Не могу я так с ней. Много чего пережили мы, а я её дома лишаю. Тебе не понять.
— А себя ты дома лишить не боишься? Ты сколько у меня в долг взял? Я сберкасса тебе что ли?

— Да не кипятись ты, всё я помню, и о долгах своих тоже.
Митька присел на лавочку и затянулся сигаретой. Совсем он после смерти дочки потерялся. Сначала пил много и жену обвинял, что не углядела, а потом между ними и вовсе чёрная кошка пробежала — та самая, что сейчас на коленях Тамары сидела.
Кошку эту дочка ещё котёнком с улицы принесла, а когда дочки не стало, её Митька с чердака скинул, злость выместил. Мол, из-за тебя, чёрная, всё случилось. Кошка головой сильно ушиблась, но Тамара её выходила. И с тех пор с Митькой в одну кровать больше не ложилась.

— Не могу я так и всё. Жалко мне её.
— А себя тебе не жалко? Как бездомный жил при ней — ни жена, ни любовница. Деньги мои, небось, с удовольствием у тебя забирала, а нежности ноль. Да и дочку твою убила.
— Не смей говорить так — не тебе судить! — рыкнул на Марусю Митька.
— Ну, да, мне только денежки тебе отслюнявливать, чтобы ты ими Тамаркину задницу подтирал. Или долг верни или решай, что с домом будешь делать.
— Да ведь у неё только тётка в городе и больше никого.
— Вот именно, у неё тётка, а у тётки квартирка двухкомнатная. Вот помрёт её тётка и в шоколаде Тамарка.

Митька схватился за голову и заплакал.
— Слёзы свои пьяные таким как Тамарка оставь, а я тебе не платок сопливый. Ладно, сама всё сделаю, только не мешай мне и не встревай.
Когда они вошли в комнату, голова Тамары уже лежала на плече Павла Семеновича. Он тихо поглаживал её расслабленный лоб и что-то приговаривал.
Маруся ему кивнула, и он полез в свой старый портфель из кожзама. Пошуршав бумажками, он передал Марусе несколько листов.

— Ну, разморило тебя, Тамарка. До поезда-то продержишься?
Тамара облокотилась на стол и невнятно помотала головой. Маруся прогнала Павла Семеновича и присела рядом.
— Ты пока в кондиции, вот что скажи — кошку свою мне оставляешь? Тётке она там вроде не очень нужна?
— Да, — прошептала одними губами Тамара. В голове у неё шумело и кружилось, но внутри отпускало, чему она была рада.
— А что, возьмёшь?
— Возьму, но не на совсем, а в аренду. Как мышеловку.
— Это как так?
— А вот так. Возьму на время. Пока покрутишься там, да обратно не вернешься. А когда вернешься, то снова и заберешь. Как тебе такое предложение?
— Согласна, — сказала Тамара и ее голова упала на сложенные домиком руки.
— Вот только кормить её ты сама будешь, вернее деньги мне на корм присылать.
— И на лечение, если понадобиться, — подыграл Марусе Павел Семенович.
— Сколько денег-то высылать? — спросила Тамара с закрытыми глазами.
— А вот сколько сама в месяц тратишь, столько и высылай.
— Хорошо, только вы мою кошку не обижайте…
— Да боже упаси, кто же её обижать собирается? К тому же мы с тобой и договор ответственного содержания заключим.
— Какого содержания?
— Ответственного. Я вот заранее обо всем побеспокоилась — тебе подписать только.
Маруся достала договор о дарении дома бывшему мужу и положила перед Тамарой, закрыв его наполовину рукою.
— Вот здесь всё прописано. Что мы обязуемся за кошкой твоей хорошо ухаживать, кормить три раза в день досыта, лечить. А ты обязуешься по этому договору деньги мне пересылать. Сколько ты говоришь в месяц тратишь?
Тамара пожала плечами.
— Я с тебя по-божески возьму, не переживай.
— Хваткая ты, Маруся, своего нигде не упустишь.
Тамара, не посмотрев договор, подписала там, куда указала Маруся и снова закрыла глаза.
— Вот и хорошо, вот и умница, — проговорил Павел Семенович, быстро убирая договор обратно в портфель.

Митька смотрел на Тамару с другого конца стола и чувствовал, как что-то противно скребётся там, где когда-то болела душа.
Поздно ночью Иван, сосед Маруси и бывший хахаль, приехал, как и обещал. Они помогли Тамаре сесть в машину и взяли с Ивана обещание посадить её на поезд.
Уже подъезжая к городу, Тамара проснулась и первое, о чём вспомнила — о кошке. Ей показалось, что она очень хорошо с ней решила, и теперь не о чем было беспокоиться.

Приехав к тётке, она сначала устроилась уборщицей в блинную, а потом получила там же должность администратора.
Жизнь её постепенно налаживалась, и уже через год дышать стало легче — горе отпускало, а воспоминания об изменах мужа и о кошке с разбитой головой провалились ещё глубже.

Когда тётка умерла и оставила ей квартиру, Тамара решила дом не продавать, а подарить бывшему мужу, о чем и сообщила в письме. Вот только про кошку не захотела спрашивать — старая она уже была, наверно издохла. Да и стыдно было Тамаре, что ни разу деньги на ее содержание так и не выслала...