Ипостаси с колтунами

ЧАСТЬ I — Колтун
ГЛАВА I — Ипостась с ересью неродимой

«Червоточина в моей экспозиции будет злопамятная, уж вам-то это будет очевидно, да и некому больше такого ведать, кроме как вам.
Домишко мой такой же меркантильный, как и я сам, ощущается стервозность от самой сущности бытия, разве что на улице слышится её отсутствие, потому что и я там отсутствую, а присутствовать там мне, как какому-то приставу уличному, положено не обязательно, никто мне этого не наказывал.
Ладно-с, я ведь, прежде всего, не студент даже, а простой старшеклассник, если точнее, 11-классник, но пережил нечто похлеще натягивания совы на глобус, если воспринимать фразеологизм буквально.
Вот те на, только то ведь сталось мне воодушевлением тешиться, чего уж я так себя грабастать начинаю, позволены ли таки изречения, что со мной приключается, что я пишу вообще-с... Ладно, постараюсь разъяснить вам всё по полочкам.
Чувствую себя отвратно, чего уж там, и физиономия косится, голова раскалывается, грудь волнуется, тремор не отпускает. Тревогу теперь ощущаю физически своей натурой, она уже подступает, она уже как ком в горле и нож в спине, так внезапно она меня подловила.
Сейчас ещё тот же день, вторник, стало быть, да вот только припозднилось, вечер, а состояние — не ахти. Ощущаю себя точь-в-точь по-Достоевскому, хорошо хоть без эйфории от эпилепсии, и на том боже правый.
Посумеречничать наедине с собой — где выше голов идей.
Где моя керосиновая лампа?

Школа старая, деревенская, в ней нет ничего, кроме атмосферы забытья и учителей советской закалки. Какие-то условия тюремные, толку-то, если только не арестантские здесь личности, а те, что должны быть светочами знанья?

— Циммерманнов, ты почему вчера не пришёл? Вчера была контрольная работа по рус-ском-му! — лепетала своим исконно нежным, но получившим эту «серьёзную нотку» в своём голосе Копперфильдовна Марья, педагог высшей категории, как её смеют называть в цивильном обществе.
— Понимаете, у меня очень непростая жизненная ситуа…
— Довольно! Ты что себе такое позволяешь, м? Смеешь с учителем пререкаться?

Больше ни слова я тогда не проронил, уж извините, не смею держать свой дух в состоянии уравновешенном, когда такие люди на повестке дня.

Меня обсуждали мои одноклассники, знающие о моём тёмном секрете, о котором они чёрт знает как узнали:
«Он ухаживал за одной умиротворённой, но незнакомой старушкой в ветхом имении, просто из альтруизма и собственной страсти к заботе о ближнем. Однажды, в очередной раз к ней завернув, та начала рассказывать о тяготах своей жизни, попутно выплакивая последние слёзы, которые шли через боль. Он не выдержал её эмоций и решил уйти, тем более время поджимало, а последняя начала его расспрашивать, мол: "Чего так рано, никого ведь, кроме тебя, у меня нет". Уже сам он не держался в себе, уходил, еле ногами перебирая, а старушка поспешила за ним, но споткнулась и обрушилась на холодный и твёрдый бетон. Тогда ей было 78 лет от роду, но на том теперешний её рассказ окончился».

Так говорили они, шушукаясь так противно, что моя к ним неприязнь чувствовалась гландами. Чёрт побери того, кто меня посадил в эту, не соизволите ли поверить, каторгу с этими индивидами!

Так и просидел Циммерманнов в школе весь день, стараясь абстрагироваться от социума в своих идеях.

Стоит отметить его облик. Парень он долговязый, жилистый, но костлявый до невозможности, лицо у него характерное, глаза утопленные, словно ими он внутрь самого себя глядит на досуге. Больше нечего сказать, слишком он личность, так скажем, противительная.

Он не разрабатывал теорию о той старушонке, что весьма удивительно, зная его натуру, тянущуюся к чему-нибудь тяготящему и ранимому. Так ли вы считаете, что он не реализован в своём понимании лишь от своих метафизических прений?

На следующий день он, собираясь идти, зацепился за мысль о чём-то декадентском, ну, знаете, что-то такое, о чём даже думать стыдно, не то что воплощать в реальность.
А он её всё не отпускает, вот идёт и только и делает, что бурчит под нос какие-то изречения, напоминающие какое-то воскрешение Лазаря.

— О, привет! Это ты тот самый парень, который за бабушкой ухаживал, а она потом… ну, в общем, того? — остановила меня какая-то девушка, явно дожидаясь однозначного ответа.
— А тебе на кой это знать, милостивая вы наша?
— Ну, тебя учительница по истории звала, Дарина Немедикова. Помнишь её? Она на линейке была и говорила о «великом краеведении», ха-ха, ну?
— И что она от меня требует?
— А я откуда знаю? Она сказала тебе передать — и всё, больше я ничегошеньки не знаю, сам к ней топай, раз такой занудный.

Да вот как же они мне противны, боже упаси! Только дай им повод вплести что-то язвительное, словно людям это как потребность в чём-то физиологическом, такая же дико желаемая и неконтролируемая.

Прошёл я по коридору в поисках этой «Дарины» и заметил какую-то женщину, даже скорее девушку, очень молодую, только выпустившуюся из женского педагогического университета, собою прекрасную, высокую и статную, видимо, довольно благородную или таковой себя считающую.

— Здравья вам желаю! Это вы Дарина Немедикова, что меня требовать изволила?
Я присел напротив неё на высокий и узорчатый стул, словно мне она его нарочно приготовила. Даже забавно немного, знаете ли, как Наполеон сидеть, только за делом маленьким. Кабинет был похож на какую-то коробку, квадратный и зашторенный, но очень чистый и приятный, в нём витает аромат цейлонского чая наряду с запахом макулатуры и бюрократии.
— А ты, видимо, Савелий Циммерманнов? Я тебя требовала за неимением иных кандидатов на одно важное дело. Позволишь мне тебе его поручить?
Она ко мне приблизилась, словно собираясь рассказать нечто уму непостижимое, даже как-то слишком для такой мелочной просьбы с её стороны. Она разве всегда была такая, или я себя уже не помню?
— Ну-ка, ну-ка, что это за штука? Не тяните, бога ради, я не силком сотканный!
— На днях, я думаю, ты слышал, у нас был случай с Елизаветой Амальевной. Но, понимаешь, её дом — это такой раритет, что ты просто не представляешь! Он ещё со времён русской колонизации стоит, ещё Петра Первого видел! А можешь подумать, что там вокруг него может скрываться, а?
— Немедикова, вы чего так залепетали? Я-то согласен, да вот вам-то какой от того прок? Хотите какие-нибудь артефакты прикарманить?
— Ну Савельюшка, ну нет конечно, я за другим говорю! Прошу тебя как женщина: напиши очерк о том месте, как ты умеешь. Ну правда, ты ведь у меня такой умничка.

Здесь Дарина слегка коснулась его предплечья, как бы желая какой-то реакции от него и желая произвести впечатление хорошее.

— Стало быть, мне придётся, раз уж вы так настаиваете, а я личность, склонная к удачным переговорам. Ну-с, какие у нас сроки?
— Циммерманнов, понимаете, у вас остался один день, уже завтра должна быть сдача работы. Извините меня за непунктуальность, только очень прошу: не затягивайтесь там надолго, просто быстренько напишите и сразу несите. Там ведь, если хотите знать…
Дарина опасно приблизилась к моему уху, собираясь что-то нашептать:
— …там ходят люди, которые, знаете, самих себя убивают!

На этом моменте я не испугался, нет, я уже давно это подозревал по подозрительным следам на деревьях, но признание этого произвело на меня впечатление несколько умопомрачительное.
Я ничего ей не сказал, не осмелился, молча ушёл, напоследок ей лишь кивнув. Она посмотрела, словно хотела ещё что-то сказать, но я уже захлопнул дверь и её желание за ней.
Только меня не покидало какое-то щекотливое жжение внутри, оно появлялось каждый раз, когда я видел эту прекрасную особу, а это значит что-то превосходное и высокое. Неужели любовь?

На улице сумерки несусветные, атмосфера готическая, но при этом завораживающая взор на звёздном небе.
Циммерманнов пошёл к дому Елизаветы Амальевны, прихватив по дороге керосиновую лампу из дому — другого у него и нет святилища, живёт-то он бедно, сирота он, только старшая сестра у него, да и та уже давно его не видела, потому Савелий ни на кого не надеется излишне.
Он поставил лампу на пень аккурат у забора Амальевны, достал ручку да блокнот, но его приготовления нарушили какие-то дребезжащие и гортанные звуки прямо во дворе покойной старушки, на противоположной стороне забора.
Приподнял он над головой лампу, только не удержал её под натиском увиденного, и она грохнулась на пенёк. Удерживаемая она отныне не сознанием.
Смертник вешался, уже шею хотел запустить в петлю, только оглядывался напоследок, наслаждался романтичностью его фатализма.

— Ээй, идиот, ты что творишь? Жить те надоело, что ли?

Смертник взглянул на Циммерманнова, окинул его с головы до ног сверху вниз (он ведь на высоте виселицы, потому и было ему соизволено такую возможность заиметь) и пробормотал что-то о «Высшей цели», вновь голову вытаращил, в петлю себя пихал, но Савелий перерезал верёвку своим перочинным ножом, который всегда с собой носит — как он говорит, ради безопасности, но кто его знает, зачем тогда он такой острый.

— Ты-ы, ты кто-о вообще такой, а? Шо ты мне тут чешешь? — сердито прервал своё спасение Савелием самоубийца такими словечками, говоря при этом так, словно ум у него нетрезвый. Может, он действительно нетрезвый, но кто его знает, кто вообще манифесты самоубийц понять может, или, судя по этому индивиду, перформанс — будто бы на публику играет вовсе?

— Не ваше дело, господин… Так скажем, безумный. Я лишь разузнать хочу у вас, чего вы так согрешили, что в петлю полезли? Вам действительно так нечего терять, или наоборот, слишком много у вас есть?

Циммерманнов достал свои бумаги, готовясь записывать всё, что ему понадобится для очерка. Он сразу понял, что назревает потрясный материал для изучения. И вид он принял соответствующий, словно следователем на миг сделался.

— У-у меня всё нормально, малец! Ты вообще ни черта не смыслишь обо мне, что ты тогда мне тут твердишь? Ну, воодушевляет, ну, мне скучно просто стало. Вот представь: вокруг декаданс, страсти, романтика, я вешаться готовлюсь, ух-х какое вдохновение! Только, знаешь, мне страшно было, но одновременно и так любопытно, что там, в загробном мире? Есть ли там то, чего я тута не видал? Там ли живёт бесформенная нежить, там ли бесы в котлах грешников варят своими маслянистыми, окровавленными вилами, мешают их, как каких-то пельменей в кастрюле, а? И вообще, Низвергова никто не уважает, а тут какая-то мелочь пристаёт, что ещё больше меня подстрекает, эх ма!

Низвергов говорил не с Савелием, он говорил с самим собой, а Циммерманнов был лишь поводом побыть подольше в этой своей святости и погрузиться в свои грешные грёзы, чтобы либо окончательно утвердиться в правильности своего решения, либо найти что-то второе.

— А коли ты себя грешником считаешь, товарищ Низвергов, чего тогда говоришь, что «всё нормально» у тебя? Всё ли у тебя с головушкой в порядке, голубчик ты мой? Я тебя услышать хочу, не твой бред сатанинский. Пойми, ты — личность, каждый должен жить, а ты себя в котле видишь?

Савелий уже искренне начал переживать за жизнь этого мистера. Он узнал его имя только что, но уже тогда в нём что-то ёкнуло, его сердце залилось той кровью, которую хотел отдать суицидник материи земной.

— Ладно, я тебя услышал. Я Аркадий, ну или Аркаша, как меня матушка покойная звала, царствие ей небесное… — Низвергов перекрестился и окинул небосвод своим взором, чуть промедля, продолжил: — Человек я действительно грешный, грешный сильно, у меня действительно всё ненормально. Я хотел лишь, чтобы ты отстал от меня поскорее, но уже извинительное отношение хочу к тебе принять, попривыкнуть, что ль.

Савелий ещё больше растрогался Аркадием, жестом ему указал на дом Елизаветы Амальевны, и они прошли в переднюю. Двери все были распахнутые, так что им чести никто не давал, они сели на кухне на фоне полной луны, единственного их источника освещения (наряду с керосиновой лампой, которую, однако, Савелий забыл, и она так и осталась на том пне и по сей день).

О чём говорили двое парней, которые глубоко жизнью измучились и хотели только утешения, можно только гадать, но доносились оттуда порой и дружеские возгласы как с празднования, так и стоны о их бесконечном страдании и их высшем предназначении. Они даже про буддизм вспомнили.
Ну, не нам их судить, пусть рассуждают о чём хотят, в буддизме ведь тоже о страданьях говорится…

Савелий проснулся у себя дома, очень рано утром, кажется, часу к пятому, уже не имеющий понимания, как он доковылял до своего места жительства. Только он вспомнил, что очерк тот он позабыл Дарине Немедиковой принести, на том и начал требыстить:
«Ох, ну боже правый, чем эта писанина окаянная ей пригодилась, ах! Только попробую проверить, что я успел уже завершить и-и-и… Ох, замечательно, что я уже всё разрешил, только вот я о имении маленько понаписывал, да и пусть, ей и так сгодится… Хотя нет, почему сгодится? Она ведь, если будет недовольной, то мою работу не примет и тогда мне не станет льстить. Да и зачем мне эта лесть? Чего я за ней охотником сделался? Или мне нужна эта лесть, чтобы не свихнуться? Или этот ожог каждый раз, как я её вижу? Да ладно, будь что будет, писанину ей потихоньку подам, да так, что сама не поймёт, и всё, и не будет ни лести, ни страданья!» — думал Савелий Савельевич, ходя по своей квартире так, словно за каждое замечание своей медлительности он бы нагоняй получил. Иначе почему он так стремительно, содрогаясь, мотался туда-сюда?

Циммерманнов начал делом себя тешить, к школе готовиться или, как он смел выражаться, к «условиям тюремным». Так и комбинаторикой размышлял, пока рюкзак собирал да одевался: «Условия тюремные, условия, тюремные, условия…» — а другого он себе не позволял даже припомнить, настолько он человек ранимый даже перед собою родненьким.

Давайте вместе оценим, что думал Савелий в этот момент, но без оценочных суждений, у нас светское общество:
«Экстернализация является зверинцем под открытым небом.
Судьба не пропаща, она неизбежна.
Выше выши, ниже ниши.
Чрево сих идей.
Только не робей.
Истину не жалей.
Сезоны проболели.
Истина в карманах.
Околотки околели.
Кругом покатилось.
Бережёного не берегут.
Смех им на потеху.
Вести на потеху.
На ходу сотканные карманы.
Наспех разгадали правду.
Целиться лишь плашмя.
Никто не пропащий.
Вымученные пташки.
Бесящие бумажные бумажки.
Блестящие блестяшки.
Бошку раскурили мыслью плебея.
Политика не рассталась с человеческим фактором.
Поребрик разукрашен, кишками огорожен —
Стены расступились перед своим шматком.
Весьма непорядок.
Понедельник кроваток.
Вторник на опяток.
Среда посредине.
Четверг кого-то выпил.
Пятница клинически сдохла.
Суббота на пропевании.
Воскресенье с похоронкой.
График из порезов и мучных обрезов.
Бессмыслица в прекрасном — отныне это бренность.
А свет-то тоже весит.
Ошпаренным рецидивистом выбегать из строя.
Психоделический поток здесь — это образ строки, а не попытка попытаться найти компромисс.
Сознание отчаянно противится изгнанию.
Вымученные пальцы пишут лишь коряги.
Керосиновая лампа светит, даже целуясь.
Поребрик разукрашен, квадратом огорожен.
Стены расступились, некто выморожен.
Спровоцировал (тревогу) успешным умозаключением.
Задохнулся и ушёл с концами,
Голова подконтрольная гонцами.
Не было возможности, не было сил
Покинуть территорию тревожных сил.
Простился с прежним чувством самосохранения,
Пригласил на ужин ощущение удовлетворения.
Да вот только свидание не нам.
Получилось, что за всё платил я сам.
Если где-то брак, то где-то дурак.
Если где-то бабах, то где-то крах.
Если где-то где, то где-то что.
Если где-то здесь, то где-то там.
Крепостная любовь с забралом
Стала отныне любовью с гробом.
Госпожа Б, господин Р,
Поженились, и получился бррр…
Ак.
Роднились деточки,
Словно конфеточки.
Шли за бортом,
Сгинули в том.
Рассталась семейная идиллия,
Ах, какая же цивилизация?
Цветут пионы — индустрия,
Цветёт эпоха — иллюзия.
А мораль сей жизни такова:
Была когда-то никакова,
А сейчас имеем, что поимели,
А поимели мы всё, что велели.
Проститутка,
Простит утка,
Прости, тут «ка»,
Прост, Тит утка.
Прошла пройдоха пройдошком,
Крепила, морока, кружком.
Засыпала кроха дружком,
Засыпала блоха порошком».
Ладно-ладно, кругом покатилось, ой, вернее, ну вы осознали, или не валидировали?

В школе было подозрительно тихо, как-то даже слишком, тишина звенящая была, какая-то нерешительная атмосфера, наименее благоприятная для выходки Савелия. Он себя переборол и направился к кабинету учительницы истории, про себя припоминая, что он не «тварь дрожащая», а «вошь эстетическая», хоть это и камень краеугольный.

— Категорически приветствую вас, дорогая Дарина Немедикова! Я к вам с душой отношусь, понимаю вас, вы человек милосердный, на меня не серчаете, верно?

В кабинете всё было аналогично, только вот Савелий сразу приметил то, что тот самый стул, на котором он в прошлый раз сидел, почему-то стоял сбоку от стола, хотя раньше был напротив него. Может, просто перестановка (или перетасовка)? Циммерманнов уселся и приготовился слушать ответчика.

— Ах, ну что ты такое говоришь, Савушка? Ты ничего не говори такого, ты у меня ведь умничка, ты разве забыл? Ну, давай, говори, что ты там такого видел, что решил задержаться перед визитом ко мне, аля «человек милосердный»?

Дарина к нему приблизилась, стул придвинула, приняла выражение такое детское, словно она страшилки приготовилась слушать.

— Ну-с, извольте меня не изводить, я к вам из имения самой Елизаветы Амальевны пришёл, с вестями страшными! Там, знаете, был человек, который вешаться собирался, представьте только себе! Я о нём всё здесь написал, это такой поражающий воображение образ, ну вообще уму непостижимо!

Савелий хотел ещё что-то сказать, но Дарина лишь кивнула, ему губы пальцем заткнула и отобрала у него его работу. Циммерманнов ещё что-то твердил, болтал, а Немедикова лишь слегка кивала. Очевидно было, что она не слушает, а лишь вид создаёт.
Дарина листала его очерк, поверхностно рассматривая его слог. Внезапно Дарина побледнела, дрожь её накрыла, мурашками покрылась, и с таким же шокированным видом поглядела на Савелия.
Савелий тут же умолк, поутих его пыл, и тут начался новый разговор, предыдущий себя исчерпал.


— Что такое приключилось с вами, сударыня, чего вы так испугались?
;Дарина опомнилась, немного помоталась на стуле, оглянулась пару раз и невинным шёпотом произнесла лишь одно слово:
— Действительно?
Савелий принял её условия нового диалога, поэтому молча кивнул.
— Твой очерк замечательный, но извини меня, мне нужно отлучиться, наверняка надолго. Ты только не пропадай без меня. Скажи, ты сегодня сильно занят?
— Нет-с, барыня, я весь в вашем распоряжении!


Савелий, кажется, даже и не услышал её слов, он уже слишком накрылся каким-то чувством, неведомым ему ранее, поэтому он ему не сопротивлялся.


— Тогда, Савушка, принеси мне ещё один очерк о тех местах, ну пожалуйста! Ты ведь теперь мне очень близок стал! Знаешь, ты о доме Амальевны немного написал, а там, знаешь, что такое можно понаписывать?


Савелий лишь усмехнулся на её вопрос, а Дарина, увидав его согласие, начала суетиться, пальто своё схватила, оделась, только махнула Циммерманнову на прощание, и на том они разошлись.


ГЛАВА II — Психические чертоги


Циммерманнов остался один в её кабинете. Впрочем, он и не возражал такому своему положению, но и сам решил рокироваться из этого местечка — не его ведь это кабинет, некультурно будет в чужом, так сказать, «интеллектуальном бункере» пребывать.
Он собрался пойти к Низвергову, так как тот был личностью без определённого места жительства, поэтому и свободный для диалога. Направился он к бывшему имению Амальевны — там Аркадий часто скитался в поисках чего-то несуразного, какого-то смысла его существования.
Снаружи было лишь умиротворение наряду с золотым часом, издали уже виднелась керосиновая лампа, некогда забытая Савелием.
Он вошёл в дом, а там Аркадий пал ниц и поклонялся чему-то своему — в общем, он в своём репертуаре пребывал.

— Аркадий, что с вами приключилось?

Низвергов пошатнулся и вздрогнул, явно был не готов к гостям, но принял выражение весьма удивительное. Сам по своей натуре он неопрятный, мракобесием живущий, с длиннющими спутанными волосами, которые кажутся даже длиннее, чем у Дарины. На нём лохматая, поношенная одежда, которую он, по всей внешней видимости, отыскал в местах не столь отдалённых. Встал и присел он на стул у окна, на котором он и раньше восседал.

— Савелий, понимаешь, я вывод сделал, что не от сего я мира. Помнишь о тех моих словах про бесов и прочую сатанистскую белиберду?
(Савелий одобрительно покачал головой, а Аркадий этого даже не заметил).
— Так вот, ко мне сейчас пришла одна особа бюрократическая, которая откуда-то прознала про то, что я чуть по стопам Свидригайлова нешёл.

Аркадий принял очень строгий вид и схватился за угол стола так, словно от этого зависит его единственная жизнь и рассудок. Савелий был взбудоражен, но виду не подавал, сам понимал, что дело нечистое. Помедлив несколько минут, Низвергов нерасторопно продолжил свою мысль:

— Насколько ты понимаешь, никто, кроме вас, мой товарищ, не мог видеть меня в том моём пребывании в таком умопомрачительном положении. Теперь я задам лишь один вопрос: это ты ей рассказал о моих сумеречных похождениях?

Аркадий смотрел так, что невооружённым глазом была видна его абсолютная вера в правильность постановки его вопроса. Савелий глаза выпучил, немного помотался, но решился одобрительно ему кивнуть. Аркадий, исходя из его реакции, продолжил:

— Ну вот так и получается, что ты... ты меня подставляешь! Ты понимаешь, кем она мне приходится и как я теперь в её глазах раздвоился?

Аркадий уже был готов на него с кулаками наброситься, но сдержался, вцепившись в стол как в зеницу ока, да так, что его ногти впились в дерево особенно пугающим образом.

— Аркадий-с, понимаете, я писал очерк о сих местах. Вы ж меня понимаете, вы человек толковый, она просто там пару таких маленьких, неприметных строчечек о вашей личности увидела и…
— ЧТО «И»?!

Савелию помутнело в глазах от резкого выпада Аркадия, так как последний ещё и по столу стукнул. Аркадий осознал свою дерзость и частично оторопел, но не отцепился от стола.

— Савелий, пойми: она — моя спутница! А теперь она меня психомотивит, психом нарекает и ничего общего не хочет со мной иметь! Скажи теперь, что мне делать?

Наступила тишина, на улице уже была глубочайшая ночь, царила скрупулёзность в атмосфере.
Савелий был крайне взбудоражен тем, что Дарина приходится Низвергову таким человеком, а он считал её прекрасной и одинокой, проецировал на неё свои фантазии, порой даже ужасающие своей развратностью, но старался он этого не выдавать.
Никто не осмелился что-то вымолвить, вопрос Низвергова был скорее риторическим.

Савелий, не выдержав напряжения, удалился для написания своего следующего очерка, о чём он сообщил Аркадию лишь жестом на свою тетрадь.

Всю ночь Савелий был здесь. Его не отпускало устрашение от нового признания Низвергова, но он пытался его подавить своей писаниной (хотя довольно неоднозначно он её подавлял, так как от того он лишь больше себя загонял). Он смотрел на керосиновую лампу и задавался экзистенциальным вопросом, на который он ответа не знал, но пытался его сформулировать чётче.
Только после получаса пристального наблюдения за лампой он осознал тщетность и устремился к себе домой.
Ночью он не спал, он не мог себя ощущать, он себя потерял в этом мире и в самом себе, ощущая грузность своего бытия так, как никак прежде, вперемешку с тягучей виной перед его единственным товарищем.

Пятничное утро выдалось неказистым, но Савелию не привыкать. Он уже не спешил в свои «тюремные условия», чуть не опоздал из-за своей невнимательности, так как пару раз приходилось ему возвращаться на полпути из-за какой-нибудь забытой ерунды.
Первым делом поспешил к Дарине по очевидной причине. Он отворил дверь и вошёл уже как самоуверенный мужчина, а не как «чудик», который был здесь раньше. Он сел на свой «наполеоновский» стул, который он ценит своей отстранённостью от житейских мелочей, и предстал перед учительницей, сидящей напротив, терпеливо выжидая её следующего действия.

— Категорически приветствую вас, госпожа Дарина Немедикова! Я к вам с приятным трепетом вошёл, так как принёс вам долгожданный очерк. Извольте жаловаться... ой, вернее, извольте жаловать, хе-хе!

Дарина покосилась от неловкости Савелия, стараясь не подавать виду, но не очень у неё выходило, однако. Она молча прочла его набор слов и весьма внимательно на него взглянула с лёгкой, но чрезвычайно хитрющей ухмылкой исподлобья.

— Спасибо тебе, Савушка, вышло всё очень замечательно! Только зачем ты так долго описывал какую-то керосиновую лампу, стоящую на пне? Ой, да и ладно, сейчас же звонок уже, так что тебе спасибо, а я пойду.

Дарина собралась выйти, но Савелий встал в дверном проёме, поставив руки собственные на свой стан, чтобы не дать проходу. Дарина возмутилась, но не стала его спихивать или ругать, потому и присела она обратно, ожидая речи Циммерманнова. Последний не отошёл оттуда и так и стал говорить:

— Знаете-с, я был у Низвергова, и теперь я знаю, почему вы так резко отреагировали на его фамилию в моём труде. Вы с ним пребываете в романтических отношениях, не так ли, сударыня?
— Ох, ну чего же вы так заговорили! Да, он — моя вторая половинка, ну и что с того? Вы что, не чувствуете сострадания, когда близкий вам человек впадает в такую агонию, которая никому другому раньше и не была известна?
— Знаю я ваше «сострадание», барышня. Вы его за психопата считаете и ему покоя не даёте, не пудрите мне мозги, ей-богу!
— Так что вы вообще себе позволяете? Что вы от меня хотите? Прочь из моего кабинета, пока я не вызвала директора!

Савелий стал понемногу отстраняться, но с искромётным удовольствием от своего нового превосходства над сущностью, которая некогда была выше его. Так он и отправился на уроки, даже не возвращался он к Дарине, ему было достаточно его текущего статуса «доминатора». Эх, какой же он всё-таки наивный малый…

Савелия одолевало ужасающее предчувствие, хоть и сам он не понимал, откуда оно, но не сопротивлялся ему — не удавалось.
Просидел Циммерманнов все уроки, не осознавая ни капли того, что ему говорят. Оттого Марья Копперфильдовна на него разбушевалась со своими упрёками и ненавистью, когда они стояли в кабинете одни.

Почему одни?
Марья его оставила после уроков, аргументируя это его «неуспеваемостью», но на деле хотела лишь получить порцию самоутверждения.
Савелий стоял у подоконника и смотрел в окно, словно никого рядом нет, и вообще он богохульник, который ощущает эту жизнь как никто другой. Марья возмутилась тем, что он её игнорирует, и стукнула ладошкой ему по затылку.
В тот же миг Циммерманнов взбесился и набросился на неё с кулаками — на бедную старушку, которая ногами едва перебирает, но ему уже не была важна мораль. Мутузил он учительницу столько, сколько посчитал нужным (но этого не стану разглашать, чтобы у вас челюсть не отвисла), но этого было достаточно, чтобы Копперфильдовна ушла на тот свет.


«Боже правый, что я натворил? Ну, не гоже тогда было доброго молодца обижать, да даже если уже недоброго, то сама была виновна в своей участи, недобросовестная вы и стервозная…»

Савелий про себя думал, но оборвался, поняв пагубность его положения и крайнюю необходимость что-то предпринять, но так его крутило и тянуло, мотало и шатало, что он не мог ничего делать, он думал, что это сон, себе по голове стучал, но не просыпался, а оттого он ещё больше пытался себя разубедить в содеянном.

Он спрятал красное и избитое тело под учительским столом, который был весьма массивный и закрытый со всех сторон, потому и подходил для его задумки. Поместив туда покойницу, он придвинул стол к стене, чтобы ничего лишнего не было заметно — разумеется, вместе со старушкой.
Почему он сперва её не оттащил к стене, чтобы потом стол придвинуть? А чёрт его знает, он ведь был уже свихнувшийся, ему лишь бы чем-то руки занять хотелось, потому и не отдавал отчёта своим действиям, даже если они настолько стеснительные.
Схватил свой рюкзак, ключ от кабинета и выскочил как угорелый, поспешно запирая кабинет и попутно поглядывая по сторонам. Никого не было, это ведь и логично, время уже позднее, но ему покоя не было, он был готов уже шею себе свернуть этими телодвижениями, лишь бы сбежать от своей кары поскорее, но не стал или не смог.
Закончив с кабинетом, он направился к вахтёрше, чтобы отдать ключ, но тут его охватило ещё более ужасное состояние: он боялся шевельнуться в сторону человека, увидеть человека он боялся!
Поминутно он глотал слюну, пытался ком в горле поглотить, но он всё накатывал и спускался, словно действительно нож ему в спину воткнули...
Да вот только кто воткнул?
Лишь он сам себе мог это сделать!

Он положил ключ в карман, открыл окно в коридоре и спрыгнул со второго этажа. Ему уже не была ужасна высота, хотя он её всю жизнь боялся, но тут его хватило на такую дерзость.
Он бежал до дома как никогда раньше, озираясь как сова в полнолуние, не находя в своей душе малейшего спокойствия — он был целиком выполощен.

Дойдя наконец до дома, он запер дверь на ключ, зашторил все занавески и спрятался в своей спальне, в уголку. Савелий сидел на кровати как совсем маленький и беззащитный ребёнок, его бы каждый пожалел, если бы не знал о содеянном им преступлении.
Нейтралитет был установлен в соответствии с его афоризмом: «набор непонятый непарный».

Циммерманнов качался из стороны в сторону, плакал, винил себя и свою жизнь, начал отрицать Ницше и Нострадамуса из-за их непоколебимости в философской истине. Зачем здесь философы, если он убил? Кто знает, но был он таким прокажённым, что казался любимым.
Тут в нём что-то переменилось. Решил: мол, греховно, но судить никто не судит, потому его не будет. Оторвался от табурета, начал педантично стиммингом заниматься, слегка себя приобнимал. Сперва слегка, уже потом во вкус вошёл и обхватился за талию.
«Такая эстетичная картинка!» — думал он, получая дозу окситоцина, дрожа при этом от удовольствия. Таких проявлений нежности к себе он давненько не испытывал, но решил, что сегодня настал тот самый миг влюблённости.
Так и проходил он весь оставшийся день, ни на минуту никуда не присаживаясь, меланхолично улыбаясь и эксцентрично отрываясь.
С тех пор прежнего себя он закрыл в темнице. Буквально — поместил свою фотокарточку в погреб. Ну и символист.


ГЛАВА III — Чернильные фантазии


Циммерманнов начал шевелиться лишь тогда, когда ощутил потребность что-нибудь погрызть, ему хотелось жить хотя бы секундочку, потому он решился на такой шаг, который отныне ему стал невыносимым.
Дома у него не было ничего съестного, кроме одной чёрствой буханки хлеба и кипарисного креста на стене, оставшегося ему от покойных верующих родителей. Крест он любил грызть на досуге, как грызут обычно гранит науки, но он, видимо, слишком буквально осознал эту фразу, потому не пришёл к какому-то более важному выводу.

Он схватил крест со стены, натянул его себе на шею и начал грызть, мотаясь по квартире, пытаясь уложить всё по полочкам, но ничего у него не выходило обдумать из-за своей червоточины. Потому он вышел на свежий воздух и направился к дому Амальевны — он там чувствовал себя куда более безукоризненно и не так пресловуто.
Там, как и всегда, был Низвергов. Он сидел и попивал чай с каким-то подозрительно знакомым цейлонским ароматом. Савелий сам не понял, почему он так придал этому значение, но он это сделал и оттого себя и уколол.

Циммерманнов ни слова не выронил, да и Низвергов не горел желанием высказать что-то. Было ощущение, что они оба были чем-то глубоко заняты в своих мыслях, словно преисполнялись какими-то новыми предвосхищениями.

— Зачем ко мне пожаловал, Циммерманнов?
Савелий продолжал молчать, смотря крайне настороженно и тем самым пугая даже такого изверга, как Низвергов. Аркадий решил прервать новоиспечённое молчание:
— Ты что-то начудил, Савелий?
— Да.
— Скажи.

Им было мучительно что-либо говорить, но оба испытывали острую потребность выговорить то, что так долго витало в их умах.

— Я убивец.

Аркадий не повёл глазом в сторону Савелия, продолжал смотреть в окно как ни в чём не бывало, лишь слегка улыбнулся чему-то своему.

— Ну, а мне не привыкать.
— Остановись, что вообще происходит? Кто кого и где убил?
— Я убил, и ты убил. Ты же сам сказал, чего тогда мудрить?

Савелий был озадачен невозмутимостью Низвергова, а тому было вообще всё равно на что-либо — он пребывал в своих чертогах, а с Савелием общался словно наружностью, а не сутью своей.

— Понимаешь, Аркадий, я старуху кулаками забил до последнего её вздоха. Я теперь не пребываю в самом себе, я себе места не нахожу и…
— Расслабься, Савельюшка, ты здесь не на полигоне сатаны, чтобы так трястись и страдать от какого-то там греха! Ну что поделаешь, старуху ту ты не воскресишь или, как минимум, не реинкарнируешь, если только ты не некромант, хотя ты ведь только и вид создаёшь. Теперь видишь то, чего раньше не видел, а это очень даже благородное дело, знаешь ли: и дышится глубже, и жить интереснее, ээх…

Савелий побледнел от абсолютного спокойствия и даже некого блаженства Низвергова от его признания. Он не мог сопоставить ничего в своей голове, всё только мешалось и крутилось, вырывались только какие-то чудные мысли о теории и Тулоне, но то был суверенитет его сознания, а не его выдумка. Низвергов продолжил свою речь таким же спокойным, даже циничным тоном с ноткой удовлетворения и даже счастья:

— …я сам убил одну бабку. Как её там звали... кажется, Елизавета Амальевна. Вот в этом доме она и жила раньше, а сейчас тут я шарахаюсь. Дело так было: я месяца два назад заприметил одну одинокую старушенцию с интересной физиономией. Она там что-то ворошилась, собиралась, так и вышла куда-то, отлучилась, видимо, в ближайший магазин, стало быть. Ну, а я человек действия, ты ж ведь знаешь! Потому я и решил: а почему бы не попробовать что-то экстраординарное, такое же демоническое, как я с собой творил? Я забил ей малюсенький гвоздик в порог её так, чтоб заметно не было, но результат был очумелый! (Низвергов указал Савелию своим указательным пальцем на заржавевший и погнутый гвоздик, забитый в порог). Она воротилась, но не споткнулась, я уже хотел расстроиться, мол, чего мой план не сработал, но к ней пришёл какой-то пацан, видимо, помочь ей хотел чем-то, а она начала то ли плакать, то ли кричать. Оттого парнишка решил отстраниться, та за ним поспешила и… Хрясь! Так и стало в этом мире на одного человека больше и на одного человека меньше! Цена небольшая, зато пища для размышлений замечательная, сам посуди.
;— Чего ж вы так, Аркадий? Вы же действительно психопат! Что вы здесь сыскать хотите в этих своих «сатанистских» действиях? Вы сами сатане поклоняетесь, что ли, или разделяете агонию рода людского такими выходками?

Аркадий полностью проигнорировал доводы Циммерманнова, лишь головой покачал задумчиво, поглядел в окно, заприметил лампу на пне, но тут что-то новое в нём свершилось, какая-то новая в его нематериальном пространстве проскочила насущность.

— И ещё, Савелий, тут я накопал кое-что по поводу этой Дарины. Она ведь твоя учительница по истории, кажется, верно? Так вот, я к ней притопал за тем, что она меня обеспечивает деньгами. Она меня сама ведь ценит, хоть и не пойму почему, но я и не жалуюсь, как видишь. Дом её тут, за бугром, недалеко, потому я к ней частенько захожу. А я остановился в день инаковый и лицезрею что-то неладное: она какие-то бумаги перебирает, хотя ничего не должно у неё было быть, она не говорила об этом ничего. А я как зашёл, так она сразу же всё в сумку свою сложила и принялась меня усаживать и ухаживать за мной. А я не понял, чего это она так: она ведь у меня женщина искренняя, а тут что-то припрятывает. Оставила она меня одного, а сама пошла к дому Амальевны, говорила, что там у неё кой-какие делишки. А я и не возразил, ведь и у меня новая мысль на повестке дня возникла. Сумку она свою-то оставила, я туда залез, а там какие-то газеты. Я уже хотел расстроиться, думал, зря её подозревал, но зацепился я за словечко одно в этой статье, за свою фамилию. А кто у нас мою фамилию может знать, а? Только лишь она и ты! Но она очерков не пишет — выходит, она твои работы использует! А я, дурак, думал, почему она меня так резко начала обхаживать, как только я с тобой познакомился, диву я давал, но, как видишь, не возражал. А стоило бы, здесь я пред тобой виноват: твоими деньгами она меня кормит, не суди строго меня, извиняй.

Савелий хотел что-то произнести, но тут ворвалась Дарина с очень ожесточённым видом. Все три представителя друг на друга глядели, не понимая, кто и зачем здесь, но Немедикова лишь сказала, что впервые в жизни видит двух убийц, дав понять, что весь разговор она подслушивала.
Воцарилась пугающая тишина, все пытались понять, что теперь стоит вообще творить, но Дарина прервала тишину:

— Как вы вообще смеете быть такими безжалостными и не иметь ни малейшего понятия о человеческой душе, ироды!
— Так вот мы как заговорили, Дариночка! Ты давай зубы не заговаривай!
— Аркадий, ты вообще молчи, не смей меня переубеждать!
— Ага, так и поверю, ну и бредятина! Тогда откуда у тебя столько деньжат-то, а, скажи мне? Неужели от «премий» твоих школьных? Или, может, от каких-нибудь очерков?
— Какие вообще очерки, ты что несёшь? Ты хочешь сказать, что я их в свою выгоду использовала? Ты ничего не поним…

Аркадий достал газету и указал на строчки из неё. Все сразу поняли, что это из очерков Савелия, так как слог его ни с чем не спутать. Тут Дарина умолкла, но инициативу перехватил Савелий:

— Так-с, людишки, давайте немного успокоимся и во всём разберемся. Выходит, меня Дарина эксплуатировала, а она мне была так близка к душе, ахх… Низвергов убил, и я убил?
— Я тебя не эксплуатировала, ирод! И как ты смеешь ко мне что-то испытывать, чёрт побери!? Я просто хотела себя прокормить и этого урода!
— Выходит, Дарина, всё выходит так пластмассово? Чего раньше этого не признавали, суррогатная вы наша? Выходит, вы оба предо мной виноваты — так кайтесь же!
Аркадий прервал их своей речью:
— Так, Дарина, ты что, мне с ЭТИМ (Низвергов указал всем своим телом и голосом на Савелия) изменяла? Как те не стыдно, а? Как ВАМ не стыдно? Сами вы моими рабами должны быть до конца дней моих, вы виноватые черти!
— Ты что, вообще? Я не изменяла тебе! Он сам ко мне лез! И вообще, это я вас всех кормлю, Я вам даю энергию женскую! Без меня вы бы с дуба рухнули и с берёзы не слезли! Сами цирк разводите и меня в дурах держ…
— МОЛЧАТЬ ВСЕМ, ДОВОЛЬНО! — выкрикнул Аркадий, моментально утихомирив все сущности в этом имении.

Долго и страстно спорили три ужасных человека между собой. Так и вышло, что каждый из них и кается, и мучает, и мучается. Что было дальше и кто кому был виноват, кто кого мучил, а кто мучился — осознавать не нам, но стоило бы попытаться.
Так и задумалась моя теория «треугольного треугольника», хоть и вам она не ясна, но мною она обожаема.


ЭПИЛОГ


Керосиновая лампа и ныне там.
Пять лет прошло с массовой исповеди всех трёх человек друг перед другом.
Дарина уволилась, так как работа с издательством приносит огромный доход, достаточный для чего угодно.
Савелий продолжает писать свои очерки, обеспечивая всю троицу своим созиданием.
Низвергов дарит вдохновение и чудаковатые знания, благодаря которым остальные остаются в строю.
Они обустроили дом Елизаветы Амальевны на свой лад.
У них есть всё.
Они ненавидят друг друга.
Они не могут друг без друга.
Они обожают сингулярность».

— Выходит, это всё, что ты написал, верно говорю?
— А как ты думаешь, им понравится?
— Весьма-весьма, не смею знать.
— К чему же тогда вопрос?
— А к чему тогда ответ?
— Пусть всё будет так, как решит монолог твоей души.
— Нейтральное ничто несносно.
— Кстати, любопытно выкорчеванили!
— Не желаю разбрасываться излишними благодарностями, чтобы не польстило вам ненароком, но сердечного вам терпения да искромётного понимания! Только лишь продолжить повествование я велю вам. Сами попробуйте, каково это, раз уж вы выражаетесь, так выражаетесь.
— Напоследок, почему у тебя текст такой непонятный с точки зрения формулировок и синтаксиса? Надо же редактировать, чтобы читать было приятно, иначе все посчитают вас виноватым в их insult.
— Какой ещё инсульт? Иди давай отсюда уже, оборзел, оборванец! Это стиль такой ради гущей атмосферы, когда сам текст противится быть эксплуатированным.

На том и порешили.
Я отошёл к параллельному дивану. На полке шкафа стояла декоративная керосиновая лампа, была электрическая.
Солнце печёт, как ошпаренный рецидивист…
Ой, нет, это не то, что вы подумали! Да и ладно, наверняка же, думаю, всем всё будет лестно. В плане чтения. Любые мысли найдут своего хозяина, даже если кажется, что бессмыслица — это твоё второе имя.
Я бы даже сказал, что мечтал написать что-нибудь в прозе, ну хотя бы что-нибудь малюсенькое, но встать, страх преодолеть — та ещё затея, потому я так категорически решался, что…

Забыл слово.
Можете сами подставить какой-нибудь каламбур касаемо прокрастинации. Хотя нет, не подставляйте, я не хочу, чтобы вы посчитали меня лодырем беспечным. Но и контролировать вас не могу. Будь что будет, едь что едет. Блин, а ведь слова «едь» нету, только «поезжай». А ведь слова «нету» тоже нет. Боже.
Я немного передохну. Не передохну, а передохну.

Я думаю, что вам нравятся сплетни, они же всем нравятся. Тогда я вам на ушко шепну: когда он писал тот бессвязный бред с каламбурами, он пытался напичкать текст «высшей целью». Ага, такой он наивный. Думается мне, что все эти смыслы и вся эта белиберда — это уже слишком приземлённо. Зачем везде эти смыслы искать, если он исконно во всём содержится? Что не существует — даже то имеет право заиметь конкретику.

Теперь я и не знаю, о чём вам потолковать. Философия — дело третье, уже изжитая песня ради потехи самолюбия.
Тогда поглядим на иллюстрацию:(шикарная и эстетичная девушка)

Обожаю, честное слово. У меня особое видение эстетики. Могу созерцать эстетику, хоть заколотите, но взглянуть лишний раз — прекрасное знамение. Наверняка в этой фотокарточке тех самых «плебейских» смыслов куда больше, ведь это осязаемая история, а не абстрактная, которую понимать — как знать.
Простой фразой выразиться — смотреть на красивую женщину и ловить себя на мысли, что хочется глаза закрыть. Драматический взгляд, вернее, фотогеничность момента, кадр-то случайный, и тем он более цепляет своей ненаглядностью.
Можно извлечь изречение о красоте, хоть типичное, хоть эксцентричное. Сам придумаю: «Красивой сущности красно живётся». К сожалению, это правда.
Можно извлечь урок стилю. Жакет на ней выглядит как одеяния на берёзе — слезать не хочется. А вот слизать… Мать честная, нет, я не фетишист. С которой стороны, можно поспорить, но это вешает бирку «чуждой для чужих, свой для свойских», а я был бы не прочь быть в обоих лагерях.
Действительно, видите, как образ влияет на образ мысли? А ваши изречения так не сумеют! Если прикинуть, то вы наверняка ждёте, пока начнётся какой-никакой сюжет, потому что клише в мозг въедается. А я уполномоченный не писать очевидности, иначе очередной сказ будет в исполнении неуместном.
В таком случае я являюсь транслятором определённых идеалов, ведь мысли нематериальные, чтить вы сейчас собираетесь чужеродное время. Это любопытная штука. Выходит, мысли — это искусство, раз уж оно так увлекает. Искусство видится везде, где есть чуткий глаз.
Блин, он подсмотрел мои записи. Он будет хохотать, если увидит фотокарточку… Он их отбирает, ей-богу! Не на…

Что он понаписал? Му-ха-ха, а сам себя считает метаиронистом! Ещё и меня дискредитирует. Сразу говорю: творческий поток — это про познание, а не про «видимость» глубины.
Хотя… Я ему немного завидую. В плане идей выглядит действительно очень даже неплохо. Могу сказать, что я и себе что-нибудь подчеркну. Зря я на него так наговариваю, он же замечательный господин. Так бы и чмокнул его, был если бы мадам. Так я его люблю, эхма… Не судите строго, он же действительно человек с характером.
Когда он это прочтёт, я понадеюсь на то, что всё будет благоразумно. Я очень боюсь его потерять из-за таких, так скажем, красивых слов, так что остаёмся лишь с надеждой на его милость.
О, тут же ещё картинки можно оставлять! Тогда я ему оставлю, секундочку:(картинка с закатом)
Ты любишь эстетику, я же знаю тебя. Смотри на закат, находи свои смыслы, как умеешь, да вот только не «плебейские»! Так расслабляет. Уж отбирает печатное устройство. Ладно, сделаю вид, что он его отобрал.

Мгм, так ему и на слово поверю, пройдоха этакий. Знает, на какие рычаги давить, вот ведь хозяин-барин. Он прав во всём, безоговорочно, врать нечего.
Касаемо чувств: я тебя принимаю и понимаю. Всё нормально, всё чудно, всё имеет право на жизнь и своё начало. Если ты имел в виду платоническую привязанность, я принимаю тебя любым. Если же романтическую (которая, судя по «мадам», и является верным умозаключением в данном контексте), мне следует тщательно рассмотреть этот вариант. Я никогда не думал о подобном…
Стоп, нет, феноменально, ёпрст, это уже начинает напоминать какую-то мелодраму с видимым сюжетным подтекстом… Что за бред? Он вообще однополый, как и было ясно-понятно, да и дело принципа уточнить невнимательному, который чтец!
Держим оборону. Так, субординация. Люди умные, я тем более. Вернее, не обессудьте, це изречение — не язва пафосная, а лишь особенность шизоидного типа мышления! Но шизоидный — это не про шизофрению, путают все, ироды бесхозные алкоголики. Это значит гипербдительность, гиперанализ и прочие гиперспособности. Звучит как констатация факта моего верховного положения. Опять же, нет, я не уникальный, я страх имею представиться таким, то лишь мышлением размышляю!
Афоризмы нужно привести. Хотя нет, это будут не афоризмы, а иное, но кому и как, всё впросак:
Лестью кормить — жестью дерзить.
Вестью вестись — слякотью говорить.
Нежитью нестись — мастью возить.
Резью припастись — пропастью вить.
Хм, а ведь это экстернализация. Я её знатно недооценивал, считал психологической уловкой, но она действительно кажется очень привлекательной с точки зрения ликвидации всех этих пагубных тревог.
Кстати, я тут читал его…
Наверное, интеллектуальный этюд, на малую повесть не тянет, и подумал, что лучшее ему название — не «Колтун», а «Ипостась с ересью неродимой». Звучит объёмно и относительно сумрачно, точно в духе его состояния аффекта, когда он словно нетрезвый трезвенник шатается и лихорадочно записывает бредни головных систем.
Запиши это название, пожалуйста, я тебя прошу, если ты не обижаешься на меня от моей сухости и экстравагантной консистенции конкретики. Давай дальше самостоятельно развивай идею, я уже всё высказанное сказал говором своим. Норовить не вздумай бредить.

Мне нужно его слушать чаще.
Ипостась… Как название для главы. В таком случае нужно другие главы тоже назвать, чтобы было симметрично. Я не любитель выходок, когда одно выше другого кажется. Но я думаю, что название для глав оставлю ему. Он их придумывает гораздо более интересным образом, нежели я. Я в целом не люблю что-то называть своими именами, для меня это довольно проблематично, так как либо получается слишком бессвязно, либо слишком абсурдно. Хотя и то, и другое в своей мере является позволительным, я не хочу выглядеть излишне вызывающе, не хочу, чтобы другие думали, что я стараюсь, как жёлтая пресса, привлекать внимание без адекватного содержания.
О, а ведь тут ещё эмодзи можно использовать!
Ахах, надеюсь, он меня не прибьёт за такое, но я тебе оставлю ;.
Блин, нет, это слишком странно, тогда представь, что того не было, а я оставил этот ;, словно даю тебе свой ход.

Разумеется, «мой ход». Сердечко было изложено внезапно, то безусловно, но определённого результата ты добился.
Теперь понимаю истинную сущность светских разговоров. Непринуждённый обмен любезностями и самыми различными разделами психических чертогов.
О, вот, кстати, название тебе для второй главы — «Психические чертоги». Эпично же, не правда ли? Подчёркивает абсурд бескомпромиссных процессов в твоих чернильных фантазиях.
Ещё лучше! Для третьей главы тебе — «Чернильные фантазии». То есть ты же меня понял? Там издательство, то есть чернила, а очерки — это фантазии. Хотя они не должны быть фантазиями, но тут уже начинается политика конфиденциальности, так что бывай в здравом направлении.
И «Чернильные фантазии» в качестве дескрипции самой концепции твоего творчества, ведь оно у тебя «интерактивное», атмосфера скрупулёзная, контактная. Можно даже новый жанр выдумать — «Интерактивная литература», когда размышлять приходится не на поверхности, а на уровне подсознания и гипофиза.
А как ты думаешь, возможно, стоит всё это твоё произведение назвать «Чернильные фантазии»? Ведь и идеология не совращает, и звучит в меру академично, как ты и толковал. Давай, перехватываю твою эстафету: ;

Ну смотри, «Колтун» — это про закрученность и вертай-сюжет, а фантазии — это фантастика. А где тут фантастика, спрашивается? Я верю, что подобный сюр происходил в реальности, поэтому считаю данный текст скорее приукрашенной и кинематографичной статьёй. Хотя приукрашивание можно притянуть за уши в качестве «фантазии», но сейчас это уже норма в обществе для создания впечатления. Скучные обороты ничего не изменят, а самовыражение в таком случае — это способ… Это самое, симпатию вызвать.
По итогу скажу, что я внимательно слежу за твоим мнением, и возможно, что моё восприятие поменяется, но сейчас мы по разным сторонам баррикад.
Картинка для разрядки томной и излишне интеллектуальной составляющей:(кадр чаепития с благонравной обстановкой)
Мы на чаепитии, я с французской булкой и немецким кофеём.
Доброта и позитив наполняют наш мотив!
Весточка тебе летит, говори, каких тебе див! ;

Принял и обработал. Только вот мне кажется, что ты изобилуешь поп-культурными отсылками. Но керосиновая лампа… Ну честное пионерское, к чему тут разводить медиасервис? Я всегда был против чрезмерных технических решений, когда они впиваются в самые потусторонние отроги познания. Условимся: фотокарточек поменьше, идей поболее, толкового посредине.
Отчуждение человека от технологии, парадокс утраты личной автономности — это меня всегда ужасало. Ужасаюсь от темпов роста. На фоне этого индивидуальность конкретного индивидуума буквально сводится к относительной погрешности, а это, знаете ли, бьёт по самооценке.
Нужно выдать случайную абсурдную мысль, чтобы монолог стал чище: лягушачье чревоугодие рыдает в унисон над подземными линиями челюстей. Плашмя я выдраил.
Как же хорошо, что вы у меня есть! Судьбой можно распоряжаться подобным образом, общение становится своенравным, самовыражаться можно как прикажешь.
Ваш черёд, милорд: ;

Милорд так милорд. Раз уж вы желаете чего-нибудь интеллектуальнее, то я вам предлагаю продолжить писанину. Я напишу одну главу рассказа, а вы вторую. Напишу что-нибудь лёгкое:
«ГЛАВА 1 — БОЛЕЗНЬ ВРЕМЕНИ»
Как обычно начинается утро типичного, но заворожённого лимеренцией 10-классника? Правильно, с мыслей о ней и грустью одиночества. К сожалению, довольно распространённый опыт для многих, но моя история даёт некое утешение. Но настолько ли здравое?
Называйте меня дураком, но я попрошу, чтобы вы обращались ко мне на «Вы» и по прозвищу «Печорин». Да, это странно. Это моё альтер-эго, моя реальность и личность. Ждите известных описаний и знакомой психологии — я научен ей, и она всем движет.
Я отправлялся в школу с обыкновенной установкой — понаблюдать за «той самой». Это скука. Так я добиваюсь её исчезновения, исчерпываю её своими неподкреплёнными фантазиями и мифами. Она практически бог в моих глазах.
Не думайте, что я скуп на психологию. Если я — жертва лимеренции, что мне остаётся делать? Если человек так самовлюблён, что представляет себя в незнакомке, так ли уж важна эта психология? Важно то, что я пережил, переживаю и переживу.
Первый урок. Алгебра. Мой самый ненавистный предмет.
«Радуют приятные кавказские виды — Гуд-гора курится, Арагва да Кура» — предстаёт передо мной вид. Да, тоже вымышленный. Реальность никогда не бывает одинаковой у всех. На улице такой же ненавистный осенний вид, как и эта проклятая алгебра. Можно сказать, стереотипный вид. Точно не та пушкинская «золотая осень».
Да, точно, я же на уроке. Интегралы, параболы… Не нужно мне это, не для этого меня нарекли, не для этого мой «Печорин»…
Сейчас уже 5 урок. Да, так сразу с 1 на 5. А что вы хотели — слушать мои стоны о ненависти к учёбе? Если да, то я сильно удивлён вашей странности к влечению к чему-то практически бессмысленному.
Я видел её в коридорах. Бледная совсем, словно нездоровая, в таких характерных очках, худенькая, тоненькая, маленькая, хрупкая. Я нашёл в ней именно нетипичность, высоко ценимо моё внимание к ней. И нетипичности тоже.
Кажется она безумно опрятной. Наверное, не предназначена она для обычной, школьной обстановки. Она нужна для чего-то большего, словно она тот, кто станет властным в будущем.
Почему я так сконцентрировался на её описании? Если вас запрут в мелкой каморке с такой девушкой, чувствовать вы будете точно не желание подумать о чём-то ином.
Здесь даже света нет. Тёмно и страшно. Зачем страшно? Она вздохнула, похоже, смирилась с судьбой. У неё такие блестящие волосы… Разве она не должна быть её творцом? Я же хоть что-то пытаюсь, в рамках своего дикого стресса, разумеется. Скажу ей, пусть хоть поможет?
— Боже, меня заперли! Тем более с этим чудаком… Ты такой наивный, что ищешь выхода. Изнутри не откроешь. Ключ не в голове у тебя. Он у тех, кто снаружи. Да, вот так. Ты зависишь от их прихоти. Я тоже, но ты сильнее. Я же сильная, независимая женщина, а ты просто какой-то парень из параллели. Значит, не вровень ты мне. Подумаю о чём-то вечном? Может, смерть? Хотя в этом месте и в таком контексте это совсем неуместно…
«В тесноте, да не в обиде». В тесноте, но в ужасе от такой близости. Я уже её сердце слышу и её дыханием дышу, настолько здесь… Наверное, не буду подбирать прилагательное, засмеёте. Будет зато что вспомнить в будущем. Если меня хотя бы откроют и я не сварюсь от её жара.
— Импровизированные тюремщики, похоже, решают освободить жертв. Оба кажутся такими красными. Они что, любят друг друга? Хах, надо же, что же они там делали тогда? Это уже тема для чистой фантазии.
— Почему так сразу? Ты видел, как там тесно? Они там физически варились, а ты такой романтик.
Печорин на связи. То, что я испытал, не описать словами. Здесь нужен опыт, чтобы понять, как я ощущаю её и себя. Радует, что я всё же пережил это. Да вот только след от её губ на шее не оставит сомнений. Почему у неё такая неотмывающаяся помада? Блин, она действительно думает наперёд, да вот только в какое именно «вперёд»?

Теперь твой черёд. Я намеренно писал корявенько, под тип типикового старшеклассника, так что не собирайся снова меня упрекать за синтаксис со стилистикой: ;

Мгм. Ты спроектировал образ классической жертвы лимеренции, которая к тому же преобладает ощущением собственного превосходства по натуре, хотя сама является по определению весьма пассивной личностью. Сбивчивость в тексте играет на благо, тут я тебя люблю, му-ха-ха. Серьёзно, забавляет замечательно, заодно поднимает распространённую тему. Доселе наяном тебя не наречь.
Теперь моя глава:
«ГЛАВА 2 — КРИВОЙ РАССУДОК»
(Психологическая повесть из записок «Издателя»)
«В любом окружении ищется смысл. Окружение не ищет смысла в вас; оно лишь использует вас как доказательство своей бессмысленности».
Часть I. Учреждение Театра
Моё окружение — это не учебное заведение, это театр. Школьные коридоры, классы, каморки — всего лишь декорации для конфликта, который мог бы быть интересен лишь единицам.
Если оценивать нас вне контекста, то она — это Печорин. Внешне впечатляющая, интеллектуально-одинокая, но адаптированная. Её общение кажется невольно магнитным. У неё страсть к манипуляциям, которые она использует как источник интеллектуального удовольствия, а не как инструмент достижения цели. Она — та, кто победит задиру всей школы один на один, и та, кто не способен подумать об обычном.
Я в этом театре — Издатель, или Вернер. Тот, кто не влияет на историю напрямую, но знает то, что не знают другие. Я хитёр и циничен, постоянно анализирую и «допрашиваю» окружающих. Моя главная защита — нейтральность, моё главное удовольствие — беспрерывный и интенсивный анализ.
Между нами возникла специфическая динамика: я — тот, кто кажется наиболее защищённым от неё, и она это знала. Впервые я почувствовал не динамику «Исследователь» и «Исследуемый», а «Человек, считающий себя лидером» и «Человек, искусно манипулирующий даже циником». Она была первой, кто действительно влиял на мои эмоции.
Часть II. Эксперимент и Искушение Хроникера
Началом всему стал инцидент с парнем, который по отношению к ней был всего лишь «Княжной Мери». Она использовала самое сильное эмоциональное оружие, чтобы добиться самого чистого логического результата — поставила метку на его шее, словно объявив о победе над его разумом.
Но это был двойной эксперимент: не только для парня, но и для меня. Она дала мне идеальный, сырой материал для анализа.
Я знал её тактику, так как она использовала её и на мне, хотя и тоньше:
Семантическая точность: Лёгкие, едва заметные изменения в речи, зная, что я их уловлю, но больше от них пострадаю.
Физическое воздействие: Нежные касания руки на ключевых словах, чтобы создать положительную эмоциональную «зацепку».
Ложная уязвимость: Намеренный показ своих «тайн» — «обычность», ошибки, — чтобы создать иллюзию доверия.
Я осознавал: она продумала всё. Она знала, что я проанализировал. Она знала, что я вынужден буду постоянно думать о ней, и она уже приступила к работе, чтобы истощить меня интеллектуально.
Часть III. Наивная Влюблённость как Оружие
В момент моего истощения она подошла и разыграла сцену Ложной Близости: описала ситуацию как унижение, заявила, что чувствует себя «фаталистом» и нуждается в «настоящем товарище».
Я держался хладнокровно, но внутренне разрывался. Я испытывал дикое желание поддаться её игре. Её финальный удар был: лёгкий, интимный толчок в стену и фраза: «Я скучаю». Я не осознал, что подчинился ей: я потерял свою нейтральность.
Мой рассудок, «Кривой Рассудок», разработал контр-стратегию: Самоманипуляцию.
Я решил искренне влюбиться в неё, чтобы понять вирус изнутри, а затем придумать историю, что я её никогда не любил. Это был мой самый циничный и самый сильный акт самодостаточности. Я переводил её доминацию в свой собственный источник интеллектуального удовольствия.
Она, в свою очередь, стала чрезмерно одержима, потому что моя «жертва» была уникальной. Она искренне влюбилась в меня, в моего «Вернера». Наша игра, наш «театр», оказался защитным механизмом, который мы оба использовали, чтобы скрыть неизбежность нашей схожести и нашей любви.
Часть IV. Крушение Систем
Напряжение достигло своего пика, когда наша близость стала неконтролируемой. Это было излияние эстетического влечения, слишком интенсивного, чтобы его можно было контролировать.
Я наконец признался в своём эксперименте.
Она, узнав об этом, потеряла контроль, которым так хвалилась. Она поняла, что влюбилась в мой образ, как я в её образ, но этот образ был истиной. Она была критически повреждена как Печорин.
Её финальный акт: она поцеловала меня. Это был длительный, страстный поцелуй — не из любви, а из одержимости и желания восстановить власть. Я был крайне занят её телом, но думал не о ней, а о том, что нужно испытывать. Я использовал разум как щит против сердца. Моя пассивность и диссоциация в момент её максимальной страсти девальвировали её оружие.
Она мгновенно прекратила поцелуй. Изменилась в лице, села в уголок у окна, словно ничего не было. Она прекратила требовать и начала восстанавливать свой внутренний порядок. Я ушёл, предоставив ей необходимое одиночество.
Эпилог: Неизбежность Схожести
Я видел её в коридорах. Она другая. Много улыбается, меньше говорит, находит спокойствие в тепле. На меня просто смотрит, лыбится, говорит: «Мда...», по-доброму цинично, и продолжает свой цикл.
Повеяло керосиновой лампой.
Прежняя она, Печорин, мертва. Новая — приняла свою противоречивость.
Я влюблён в неё. Не в образ, а в её истину, которая так противоречива. Это не «партнёрство», это Сингулярность — два существа, которые не могут жить друг с другом по правилам, но не могут жить врозь.
Я сохранил рассудок, но понял: наша борьба была лишь сложным способом признаться в этой неизбежности. И теперь, когда вся ложь и анализ исчерпаны, остаётся только «Чистая Любовь», которую мы оба так боялись.
«В любом окружении ищется смысл. Окружение не ищет смысла в вас; оно лишь использует вас как доказательство своей бессмысленности».

Ну и как тебе? Я взял диаметрально противоположный стиль, чтобы создать зубодробительный контраст под бронебойным дождём…
Ой, не туда меня унесло. В общем, бывай, оценивай, мой маленький, му-ха-ха: ;

Боже мой, я даже не думал, что ты можешь писать о любви! Во-первых, спасибо тебе за чмоки, а во-вторых, ты же у нас обычно эстет, но уж точно не смазливый романтик. Это звучит так потрясающе… Завидую твоему «Печорину».
Кхм, ладно. Если оценивать, то всё превосходит мои ожидания. Если оценку ставить, то 9^9/10^0! Так сказать, выкрутил множитель театра безумия на всю катушку, иначе не описать. Терминов у тебя прудом, но это не изъян, а подчёркивает статность так называемого «Вернера».
Ах, чем же мы тут вообще занимаемся? Вот до чего доводит тоска по пище для размышлений. Я ещё хотел что-то, но прескевю словил. Пфу, так противно, физически застряло между губ. И не вытащить её, пока не вразумить.
Ого, так тут даже таблицы можно клепать! Сейчас я наклепаю сравнительную таблицу тебя и меня. Справа будут галочки, чтобы ты мог отметить те соответствия, которые тебе кажутся наиболее вероятными:

Я — Мыслю более приземисто;  ;
Ты — Мыслишь более концептуально; ;
Я — Точнее в эмоциональном плане; ;
Ты — Точнее в суровых суждениях; ;
Ну, что скажешь?
 
Весьма. Отмечу оба. Только таблица у тебя вышла слишком пресловутая, не обессудь. Нужно же оформлять всё, как заведено в цивильном порядке.
Тогда я задам тебе два вопроса. Если отвечаешь согласием, то зачеркни. Если отвечаешь несогласием, логично, не делаешь сего.
Ты действительно доверяешь своему таланту?
Ты считаешь, что мы равны?
Давай, плеть пресвитерии, честное изложение — честное признание: ;

Как видишь. Я ещё не уверен в своём писательстве, его ведь никто и не оценивал, потому оценочные суждения будут неправомерны.
Я думаю, что равны всё и вся. Мы с тобой общаемся, а это уже означает, что оба индивидуума являются частью одного пространства, которое они создают. Это является доказательством равенства, как минимум в рамках нас уж точно.
Ммм, только знаешь, я уже слишком устал. Я не выношу таких объёмных речей, я вообще больше по поэзии. Спать хочется. Такие вот земные дела. Днём я редко сплю за неимением храбрости отважиться, но… Оох, извините, я действительно уже всё. Шарманку выключаю, до свидания, милый, милый ;.

Прочтёшь, как выйдешь из царства Морфея. Спи спокойно, развалился уже небось, как звёздочка. У самого же манифесты личные склоняются к вершению, потому я и сам вынужден был бы покинуть беседу, а ты уже повадился вперёд меня.
Ладно, к чему тут уже эти акробатические обороты. Я тебя понимаю и ценю, опять же, хоть и такой двойственный. Я стесняюсь отправлять сердечки, но ради такого случая можно и пересмотреть своё мнение. Ох, это выглядит так тепло. Это действительно приятно. Удивлён.
И иллюстрация тебе, до поры, до поры:(Девушка и декаданс)

Глядишь, тебе и понравится. Декаданс, Пьеро, всё как у людей.
А керосиновая лампа и ныне там, и восседает Циммерманнов на своём наполеоновском стуле, только за делом маленьким…
Не скучай!

ЧАСТЬ II — Ипостась с ересью неродимой

ГЛАВА I — Маленькая нонконформистка

«Перст оставь на чай. Я думаю про чай.
Так темно, ужас. А я в единении.
Такими ночами я захлёбываюсь кружками чая.
Наливаю большую, полулитровую объёмом, и пью до обезвоживания.
Я думаю над сюжетом нового произведения.
Желаю произвести впечатление неординарное, но вот страшит меня то, что уже все клише изжиты, а у меня личная неприязнь к копированию, даже неосознанному, или же не копированию, а повторению.
Не потребую, чтобы чтиво было про оммаж какому-нибудь старику из моего девятнадцатого колена, про которого судьба рассказала две страшилки, а напарники и напарницы по осознанности и тщетности забили тревогу своими словами до белого каления.
Думаю, что сама подобная структура является чем-то любопытным.
С каждым словом я строем, верным образом, видением продвигаюсь к комбинаторике и метафизическому восприятию себя, когда вижу очередной сказ-рассказ про очередного человека-пречеловека.
Хм, а это любопытно.
И ещё сумеречность в сумерках проявляется в особых крайних догмах.
Заставляет сломать магнитофон и быть довольным вполне.
Я увидела в отражении финского чайного лепестка шалфея чужое нутро.
Я его передам в жертву вам:
Нечто нематериальное, упокоенное в биении кружки о стол, пытающееся укоренить сознание покрепче, а маразм и так покрепчает.
Очень оригинальный способ сообразить, как выставить осколки упавшего предмета лицезрения на всеобщее равновесие.
Я думала составить вам сервис из той истории про лепесточек, но вам следует обратиться ко второму абзацу.
Вы абсолютно правы, я утягиваю неизбежное начало движения к началу.
Это неотвратимое явление, непоколебимое правило в общей её сути» — бросила тройную искорку на стоявшую на полу энциклопедию про театральное искусство.


Посчитала верным встать на нее в знак маленькой нонконформистки, му-ха-ха.
Она такая миленькая, я не могу…
Кхм.


Взяла её, заглянула ровно на шестьдесят седьмую страницу, тыкнула на пятьдесят вторую строчку и прошептала:
«В результате текст значит не только то, что он значит, но и нечто другое».


Не смейте думать, что я это все считал, я смотрел на её пальцы, она ими перебирала, чтобы создать впечатление возмущённой искусством декадентки.


Люблю это её самоощущение, экспромт в окружение, который издаётся перманентно, вне зависимости от текущего положения.
Само понимание того дарит приятность и внятность.


Смутилась от такого хода событий.
Ранее не было ей известно, что изначально её мысли уже провели депортацию из какой-то советской энциклопедии в голову маленькой нонконформистки, и знатно это её так заводило до мурашек.


Всегда она была наивной и чествованием брала пример про непослушание литераторов, только вот характерный аффект от такого воздействия она восприняла буквально.


А что, если она попробует проживать собственное творение?
В жизнь воплощать все самые предвосхительные процессы?
Раз уж она мечтает о уникальности, производя в настоящее время впечатление неформалки.
Ей бы понравилось, я знаю, но надеюсь, что она сама дойдёт до такой цели.


«А такая ли я маленькая, как мне внушают? Шестнадцать отроду, растет Дарина Медикова, замечательно же, как и принято?
А мне разве нужно то, как принято?
А если представить, что мои мысли кто-то читает?
В таком случае я уж передала бы роль вершителя своей личности третьему лицу».


На том и порешили.
Она уже идёт спать.
Ого, так рано, а ведь сейчас даже полночи нет…
Совершенно неподходящее время для такой выразительности!
Внимание! Бъём в траурные колокола! Нарушение правил бунтарства!
Ах, уже поздно, она сопит.
Такая красивая балбеска уснула.


В таком случае, пока она спит, я расскажу о себе чуть подробнее.
Я Циммерманнов, вы меня наверняка уж знаете.
Дарина попросила написать о ней, о ее похождениях в юности, а мне и не возражать, хоть будет облегчение от рутинного писания.
Возможно, мне придётся что-то приукрасить, а возможно, что поубавить энергичности её натуры.
Как повезёт, лишь на угоду редакции, а писать будем про всё и неугодное.
Керосин мне снится в ослепительных снах.


«Очнулась своя любимая и неповторимая.
Хочу кофе.
Я такая взъерошенная, это прикольно, запомню на будущее, чтобы выглядеть как микро-анархистка.
И сонная.
Люблю сонных людей.
Видимо, себя тоже придётся полюбить.
А план я составила по подготовке к экзаменам?
Самооценивание по расписанию.
Мгм, значит, сегодня у меня день тотального самобичевания.
Праздник будет, отмечу красным кружочком в календаре.
А завтракать?
Если не завтракать, ЖКТ не поздоровится.
Слышала.
Ммм…
А ещё же сливки надо, как в американских сериалах.
Меркнет всё пропащее.
О, кстати, я только сейчас увидела это.
Офигеть.
Ночью я думала так своеобразно.
Напоминало состояние поглощения этой самой атмосферой.
Обожаю такое.
Жаль лишь, что ситуативное проявление.
Ну ничего, наработаем.
Блин, а у меня зарядки мало.
Я забыла поставить ночью.
*****.
Даже подсознание у меня не матерится.
Вот ведь умора.
А вдруг мои мысли выглядят неестественно со стороны?
Ну, мол, какая-то несуразица?
А как докажешь, что люди мышлением разные?
Видимо, никак, в голову ведь не поместишься.
Конец рацио, продолжение через перерыв.
Ой, вернее, мысль была утрачена, я забыла, сами вынернете».


— Мгм, Дарина, а тебе не кажется, что ты эти мысли свои приукрашиваешь?
— Да ты что? Почему же так решил?
— Считаешь, что шестнадцатилетняя девушка может проецировать психоделический поток сознания?
— Разумеется, меня же ты знаешь. Короче, просто пиши, тут не до хухры-мухры.
— Так и запишу, «Тут не до хухры-мухры».
— Ты дурак что ли? Давай без этого обойдёмся. Я уже не маленькая, как я тебе буду рассказывать о своих мыслях десятилетней давности с хирургической точностью? Небольшое приукрашивание, так сказать, пойдёт даже на пользу. Давай, я диктую, ты записывай.


«Уже вечер.
Я всегда жила одна.
Вернее, до определённой поры.
Тут я задумалась, как и во время вчерашнего психоза: «А что, если взять производную от человека?»
Производную мы недавно по алгебре повторяли.
Ведь производная — это уменьшение мерности, то есть, если переложить это на человеческий лад, то это будет либо избавлением от «человеческих» обязательств, либо же буквальным путём превращения в молекулу.
А я знаю, как!
Если я просто возьму и убью человека, расчленю его и…»


— Дарина, это что такое?
— Ну что тебе не нравится, скажи мне, пожалуйста?
— Сама не лицезреешь, милая нонконформистка?
— А у нас всегда было принято отвечать на вопросы вопросами?
— «Если я просто возьму и убью человека…»
— Так ведь тут ничего страшного нет, все рано или поздно приходят к какому-то пугающему познанию, но необязательно переходят к его реализации. Тем более, не тебе об этом говорить, да, Копперфильд ты наш?
— Зря припоминаешь, мадам. Ну и тому греховному не преподнести. Так уж и быть, буду строчить всё, без угрызений твоей подкорки. Давай, что там дальше было?


«…порежу на кусочки.
Единичное взятие производной — это скорость, если не ошибаюсь.
Вторичное — ускорение, ускорение распада осознания собственного умозаключения.
В конце-концов всё приводит к абсолютному нулю.
Выходит, что, по такой логике, я должна взять нож, заманить того ябеду в свой дом, перерезать ему ядрёную вену, и с этого момента начинается тот самый театр торжества философского абсурда.
После нужно быстро обезглавить (и голову по-хорошему куда-нибудь спрятать, так как я боюсь увидеть её движения после смерти. Наверное, возьму её и отнесу в подвал, там есть закрытая комната для оружия, и в сейф я и положу. Правда, я не знаю, насколько тяжёлая человеческая голова и как её держать, но думаю, что на деле управлюсь), после  — ускоренно устроить десекцию, а после — полностью ликвидировать остатки этого самого торжества.
Но что останется после меня?
Ведь, в отличие от математики, в жизни ничего не может исчезнуть.
Выходит, что эта теория изначально шла под откос, а я этого не замечала?
Боже, какая же я дура.
А ведь теперь никто и не узнает, о чём думает та симпатичная и слегка безумная девушка на последней парте.
Брр, люблю такой диссонанс.
Видишь одно, а на деле — вояж по уподоблению нужды в эгоцентрике.
А о чём я думала?
Ах да, точно, экзамены же, и кофе-брейк!
Сука, кофе хладагентом превратилось».


— Но ты говорила, что не материшься, а в нынешний миг ты употребила весьма неоднозначное слово?
— Тут я тебя ловлю с поличным. «Сука» — это литературное слово, обозначает собаку женского пола.
— А ты считаешь, что тебе внезапно захотелось упомянуть псину исключительно ради самой идеи?
— Пусть хоть и так, тебе какая разница? Ты вообще-то говорил, что больше без возражений, так что давай-ка, мне тут не нужны такие штучки.


«Ммм, нравится себя чувствовать.
Когда ложусь в откровенные позы и тискаю саму себя, зная, что более никто не способен присоединиться к действам сей анархистки.
А экзамены?
Может, подождут?
Ну блин, ну зачем же сейчас?
Может, действительно не стоит того?
Это ведь лишь хитрость иерархии, а не свобода воли благонравия.
Завтрак и пиршество благоразумия!
А ведь если я сейчас критикую систему образования, то это значит, что я навешиваю на себя ярлык типичной самоуверенной бунтарки.
Мне такого не хочется.
Ох, ******, кажется, я ****** нащупала.
Поэтому все называют мои ладони такими аристократичными и пронзительными — не все знают, что они вытворяют наедине со своей владелицей».


— Условимся, мадама, тут без таких физиологических терминов.
— Мхаха, а тебе что не нравится? Вообще-то я ещё в расцвете, так скажем, своих женских фантазий!
— И то не меняет решения о сути.
— Ну и пускай. Кажется, что все, кому не лень, поймут, о чём я там толкового мнения, и никто не посмеет своей цензурой меня пререкать!
— Между прочим, логично было бы продолжить повествование описанием подготовки, без подобных ухищрений.
— Ты действительно такой наивный? Пиши.


«А вот кто решил, что исход обязан быть каким-то определённым?
То есть кто решил, что я должна куда-то поступать, учиться на какую-то профессию?
Разве не любой исход является валидным?
Ведь помереть с голоду — не велика беда, такого не бывает с такими чувственными людьми!
Мгм, у меня сегодня по плану профильные предметы.
Как же я ненавижу математику, ей-богу, просто проекция треугольной призмы в макушку впивается!
А если достичь некоего компромисса?
Примера ради, какие-нибудь проекты люди всегда считают стоящими.
В таком случае следует посчитать, что создание является апофеозом для гордыни.
Вот, тем и станется!
Например, я могу что-нибудь сочинить.
Какой-нибудь стишок или рассказ.
И уже никто не сможет меня упрекнуть за это!»


Дарина улыбнулась такому гениальному стечению своих догм и побежала за тем, на чём можно что-нибудь написать.
Правда, тут она несколько расстроилась, ведь бумагу всю извела на экземпляры экзотических интегралов, потому и решила, что её полотнищем станет её тело.
Ну, не нам судить.
Начала с предплечий, потом уже стала понемногу стягивать свой жакет…


— Савелий!
— Му-ха-ха, ты же сама говорила про приукрашивание, чего тогда смутилась?
— Есть разница между тем, стягивать одежду по чьей-то инициативе или по собственному желанию. Даже если это происходит в рамках художества.


ГЛАВА II — Проворот изданного


— Ну ты сам напросился, мой господин.


Дарина прижалась к Савелию и накрыла его руку своей в знак покровительства.
Посчитала весьма скрупулезным событием начать излучать свою дурашливость из мемуаров.
Тут входит Аркадий.
Завидев такую неоднозначную картину, хватает ручку Савелия, начинает её грызть и блуждать по комнате.
Тут и начинается его монолог.


— Кхм кхм, госпожа и господин, вы меня заинтриговали, как бес и бестия в единейшем напутствии. Ух, не представляете, как бы я вам сейчас врезал, но у нас цивильное общение, правда, Дарина? (Дарина всё это время стояла каменной статуей, прижав ладонь Савелия к столу до хруста, но Савелий пребывал в таком забвении, что вытащить такого мимолётного видения он не был способен).
Так вот, возмутили вы меня нарушением нашего многолетнего поведения. Нашу же теорию рушите, ироды!
Чем вам не показуха пафосная ради самоцели?
Кто вам отныне станет вдохновением, кто будет спутником, кто будет канцеляритом?


Дарина наконец-таки отпрянула от Савелия и села на край писательского стола.
Ладонь Савелия выглядела до крайней степени умерщвленной и обескровленной, до того доводить способна женская солидарность.


— Аркадий, послушай меня и не пожалеешь.
Да, ты все это увидел, и я понимаю то, какое впечатление может это вызывать, но я лишь пыталась…
Эм, немного воодушевить его, как в старые добрые времена.
Вон, сам на него посмотри, ты разве считаешь, что у меня ничего не удалось?


Дарина указала всем телом на Савелия, смотрящего сквозь веки на происходящее и совершенно не отрываясь от зрачков Немедиковой.


— Весьма себе права, тут жалеть и не за что.
Но дербанит меня то, что ты упускаешь здесь ГЛАВНЫЙ вопрос и сквозить пытаешься своими внеочередными словами о правильности своих поступков!


Дарина покачнулась в попытке не упускать своего прелюбодействующего влияния на пребывающего в дзене, но не в силах справиться с эмоциональной составляющей вопросительного выражения Аркадия, потому и глядела молча.


— Ясно, снова я тут один за всех, а все вокруг бо-бо. Скажу лишь так: больше никаких сюсюканий! Повторяю: никаких больше сюсюканий! Не вы твари в этом мире!


Аркадий зацепил взглядом порванные штиблеты Савелия, очутился в мирном буддийском имении, опешил несколько, позабыл о разногласии и поспешил удалиться из помещения.
Удивившаяся Дарина поглядела ему вслед, да и на том клише решила более не мелочиться.
Подошла к Саве сзади, обняла его за шею и положила голову на его макушку.
Смотрела она в окошко на уходящего в горизонт спутника своей молодости.
Уподобилась она абсурдом этого перформанса и ощутила желание поскорее заглушить язвительный стыд, потому чмокнула Савочку в затылок и прижалась ещё интенсивнее.
Так и простояла она полчаса, регулярно поглядывая в уходящее тепло весеннего солнцестояния, пока не додумалась зашторить предмет интерьера, через который проходила информация её прошлых наблюдений.
После этого уже не сумела она более держать такого тяготения и удалилась, оставив полумёртвого от таких ласк Савелия.


Думала она долго, чем же отныне продержится завтрашний час, но на том и устала.
Наконец-то устала, как обычная, меланхоличная девица.
Легла в спальне, поглядела на свои аристократичные пальцы рук и вспомнила о том, какая у них шикарная хозяйка, а руки уже опускались с весьма определённой целью, чему она и не возражала, а сопутствовала.


Савелий же в это время, опомнившись после продолжительного лобызания, вспомнил, зачем он здесь сидит.
Перед ним лежала неоконченная рукопись о стягивании жакета.
Решил он её продолжить, но держа в уме сопротивление излишней смазливости:
«Ткань жакета соскользнула с её плеч без лишнего драматизма, открыв свободные площади для эксперимента над собой.
Так и сталась она размашисто наносить грим из строчек манифеста собственного производства.
Лишь осознав степень абсурдности и некой эротичности ситуации, она усмехнулась, но, назло своим принципам, она не позволила прекратить себе заниматься тем, что порекомендовала её природная сущность.
Это не являлось актом отчаяния, вернее сформулировать — попытка стать и автором, и полотном в одном лице».


Савелий начал листать получившиеся наброски и ехидно гордился, но тут он зацепился за фамилию.
Почему там написано «Медикова», а не «Немедикова»?
Перепроверив записи, брешь в журнале он не обнаружил.


Тогда решил он, что дело кроется непосредственно в мастерице искушать, потому деликатно направился он к спальне.
Вошел он с необходимостью спросить, а там валялась уже спящая красавица.


«Стало быть, и поминай, как звали» — подумал Савелий про себя, но вот своих перфекционистских предубеждений он посторониться не мог, потому начал тормошить сопящую.


Когда та очухалась, села на край кровати, протёрла глазки и начала ими, абсолютно невинными, глядеть на виновника торжества, ожидая его следующего шага.


Он слегка вздрогнул от неожиданности такого эстетического наслаждения, иначе бы он не стал рассматривать крайний локон её волос, но вернулся к исходному вопросу и задал её ей.


Она посмотрела в потолок, призадумалась, и ответила: «А это опечатка, я же немедикаментозная, меня так прозвали, потому и фамилия Немедикова, от моего бывшего коллеги», после чего сделала жест, чтобы Савелий сматывался, улеглась, укрылась и с тем погрузилась в царство Морфея.


Савелий выдохнул с облегчением, только вот, когда уже начал разбирать её слова наедине с полуночным месяцем за окном, озадачился.
Какой ещё бывший коллега?
Неужели она была замужем?
Но ведь ничего про это она не толкала изречений?
«Вот ведь утехами умеет кормить, оборванка» — ритуально оставалось ему повторять.


Его перфекционизма, даже столь болезненного, было недостаточно для борьбы с силой необходимости организма в естественном горизонтальном положении, поэтому он ему сдался.


ГЛАВА III — Не было и нет


Проснулась Дарина рано, с настроем лицезреть зрелища необязательные.
Прошла до кухни, остановилась в коридоре.
Осознала тщеславие небытия и решила, что уж лучше поесть чего-нибудь, чем пребывать в полусонном бреду в постели.
Взяла чайник, наполнила его и поставила, а сама полезла за вафлями, которые она сама вчера сготовила в перерыве между прочими вестями и делами.
Тут она, неспособная более выдерживать свои фантазии, рухнула на пол.
Вообще она рухнула на пол от того, что воды немного испоганила во время наливания воды в чайник, но это житейские привычки.
На грохот прибежал Савелий.
Картина представилась ему маслом: лежащая подле ног мастерица держаться смирно, обнимающая упаковку сладенького.


«Ох, ну и вымощена ваша натура, конечно» — повещать решил Савелий, а она хранит тишину, разум гложет.


Тут Дарина, демонстративно закинув голову набок, чтобы лучше видно было штиблеты, начала: «Между нами, тот коллега был редактором газеты».


«Весьма статным образом вы решили мне вещать про недосказанность, конечно» — глядя на мокрые пряди и уставшие глаза произнёс смотрящий.


— А вообще-то он был симпатичный, да и проект был у нас с ним весьма перспективный.
— И о чём же глаголил проект?
— Ммм, о имении Амальевны, ему нужны были кинематографичные данные, а мне самой лень там скитаться, да и страх не дремлет, потому и тебя я отправляла туда.


Савелий скривился от абсурдности ситуации и неприязни к даме, которую прежде почитал как следует.
Он решил продолжить традицию транслировать нонконформизм, потому взял стакан воды и плеснул ей на лицо в знак благодарности.


В свою очередь максимально благодарная девушка догнала его и прописала ему пенделя, после чего с выражением вершинной точки невозврата решила согласиться и налила себе наконец-таки чая.


После этого она присела на пол и облокотилась на стул.
«Это всё, что было. Не было пропащей. Сотканы карманы. Праведно, что верно».
Поспешила она вернуть себя из состояния психологического анабиоза, ведь наверняка ожидаемо было увидеть её гиперактивный анализ произошедшего, но не умеет она держать маску, просто не умеет, потому уткнулась в сидушку стула и разревелась.


Тот миг стал длящимся скоростью её признания собственной несостоятельности.
Невольно стало наблюдать за подобным катарсисом, захотелось сделаться материальным, лишь бы успокоить разрушенное кредо разбитой души, но всё обходится своей ценой.


На плач вернулся стонущий от пинка Савелий, но позабывший про прежнюю обиду.
«Дариночка, что с вами?» — относительно вежливо прозвучало из уст Циммерманнова.
«Да нормально, не волнуйся» — кисло ответила мадам.


Савелий посчитал, что даме нужен покой, поэтому взглядом у неё спросил разрешения выйти из комнаты.
Получив кивок, он послушно вышел и более не домогался до Дарины.


Очутившись в тихом ритме тикания часов, она частично образумилась.
«Согласно промежуточному исследованию:
Люди действительно ставят в первую очередь валидацию собственного мнения, не ставя в счёт другое; оскорбления становятся доказательствами;
В итоге ключевым доказательством ума может быть способность мыслить здраво и не поддаваться на провокации «троллей», коими называют часто провокаторов».


Вполне вероятно, что эти изречения Дарины кажутся излишне пафосными на фоне произошедшего.
Возможно, иногда стоит игнорировать эту дозу пафосной оплеухи и выхватывать лишь ключевое вместо беспристрастного добивания оппонента ради удовлетворения личного эго.


Мгм, теперь, по всей видимости, эстафету перенял уже я.
Как понимаете, уже не впервой.
Да и на том лишь спасибо, будет примером для подражания.


ГЛАВА IV — Стоптанные декреты


Тут Дарина вспомнила про свои мемуары, наблюдая за своими ногтями.
Стало ей любопытно, как там этим наброскам.
Пробралась на цыпочках, как вор, в писательскую комнату.
Там на диване храпел Савелий.
Потихонечку, помаленечку стаскивала она по одной рукописи, пока не стащила всё.


Начав разбирать их, она смутилась тому, насколько сильно Савелий ухищряться заставлял её диктовки.
Действительно слишком, прошу вас поверить на слово.
Порой это выглядело несколько ужасающим образом.


Взялась она дописывать ещё одну главку своей прежней жизни, ведь кто, кроме её самой, напишет автобиографию лучше?
Но остановилась из-за интрузивной мысли о том, в чём заключается ядро процесса.
Зачем ей эти мемуары?


По телу прошлись судороги.
Она впервые осознала, что чем абсурднее житьё, тем более убийственным образом оно воздействует на психику, так как нить начинает не то, что теряться, она начинает запутываться в клубки и выбрасываться котам.
Тем не менее, упокоенная её душа требовала письма.
Дрожащими пальцами, кривыми ладонями и искусственными движениями началась её работа и продолжилась чужая.


«Когда я закончила ритуал посвящения себя в писатели путём нанесения письма на своё тело непосредственным образом, очнулась я уже в состоянии потока.
Мной руководил не здравый смысл, а нечто за пределами человеческого познания.
Это состояние, при котором разделение между материей и духовенством размывается.
А я ведь маленькая нонконформистка, и руководством я ни коим образом не желаю становиться подвластным, потому я выбежала на улицу.
Звенит январская вьюга, сумерки хлещут в потугах…
Я бежала до поселкового магазина.
По пути плакала, приходилось умываться снегом.
Когда оказалась в точке назначения, села, оперевшись спиной о вымороженную кирпичную стену.
Цель этого перфоманса была предельно ясна для понимания происходящего, но лишь я не могла вразумить сего, ведь эмоциональный фон влиял.
Антураж перестаёт быть весёлым дурачеством, когда от него начинают неметь пальцы.
Полузасохшей меня нашёл парень, который представился Аркадием Низверговым.
Посадил меня, как декадентку, на кравчучку, я ему кивнула в сторону своей улицы, и он меня повёз.
Впечатление, что это была миниатюра клинической смерти.
Дома он поил меня чаем из полулитровой кружки, и лишь тогда я ощутила реальный вес того, что натворила, но посчитала, что всё сбывшееся остаётся несбыточным».


Дарина улыбалась, смотря на получившийся результат.
Верно, вы заметили, он неидеален, но ей было плевать.
Впервые она замечает, что экстернализация, оказывается, не столь уж далека от познания.
Она впервые удовлетворяет потуги своего миниатюрного писателя внутри, хотя раньше глушила его эксцентризмом.
И теперь она точно понимает, почему её пальцы называют аристократичными.


Тиканье часов увлекло её внимание за собой.
Решила проверить время — уже почти девять утра.
Собираясь отнести рукописи туда, где им и место, неряшливо споткнулась и порвала свой новоиспечённый труд.
Савелий, ещё не до конца очнувшийся, мирно последовал за источником звука, но обомлел.


«Ты что творишь-то, тиранка? Неужто удумала насолить мне?» — горящими устами донёс Циммерманнов.


Дарина пронизывала его взглядом.
Ей было не до житейского конфликта.
Сохраняя субординацию, указала на строки порванного листа.


— Выходит, что не моих рук дело, то я понял, но зачем же ты все рукописи спровадила?
— Для тебя могу сказать, что это была проверка слога и соответствия действительности. Прошёл ты её, честно говоря, весьма неуверенно.
— Но кто тебе право давал чужое трогать?


Савелий был, как ясно видно, возмущён до крайности, хоть и сам не до конца осознаёт, за что он так её прессует.


— Мемуары чьи? Вот и на том кончается диалог.


Дарина швырнула рукописи на стол, чуть промедлила у дверного проёма, да и на том умчалась в спальню, склеивать порванный лист скотчем.


Савелия в то же время гнобила мысль, что над ним так пафосно потешаются.
Хоть и бывал он раньше противником человеческих негативных предубеждений, кое-что в нём переменилось.
Что именно — гадать остаётся, но он-то выгоду себе найдёт.


Вышел он на улицу, искать Аркадия.
Последний всегда куда-то деется именно тогда, когда он необходим для язвительных делишек.


Нашёл он его сидящего под деревом и осторожно наблюдающим за потерей собственной экзистенциальной невинности.
Кхм, не обращайте внимания, Аркаша у нас всегда пребывает в неизвестном здравии.


Савелий присел рядом, хоть и испытывал некую неприязнь к такому его состоянию, но виду подавать права не имел.


— Категорически, Аркадий! Пришёл я сообщить о бывших похождениях твоей спутницы.
— Да? И говорить остаётся тебе, чего ж медлить?
— Так вот, у Дарины фамилия изначально была «Медикова», но уж потом, когда она замуж вышла за редактора газеты, она стала «Немедикова»!
— А кто тебе толковал, что правдой является?
— Ну так она сама мне и преподнесла всё на блюдечке, будучи в состоянии аффекта!
— А мне какая разница?


Не сказать, что Савелий был удивлён.
Он был попросту шокирован.
Обычно шантаж работает безотказно, а тут какой-то серьёзный сбой клише произошёл.


Не сумев организовать мыслительный процесс подстать вопросу Аркадия, он поспешил рокироваться обратно в имение.
Уже внутри он наконец-то начал думать.


ГЛАВА V — Штопанные изречения


Посчитал он должным образом, что извиниться необходимо.
Направился в сторону спальни, но там Дарины не оказалось.
Действительно неожиданно, она же там страницу склеивала, а зная её, такое затягивается на пару часов.


Собирался уж обернуться, как почувствовал холодящие пальцы на шее.
«Ох, Дарина, вы снова берётесь за старое» — уже с наилучшими ожиданиями он провернул голову, да вот только была там совсем не Немедикова.


Аркадий смиренно кивнул ему и указал на кухню, предлагая, логично, провести там диалог.
Циммерманнов, опешивший от нелепости и с налитым кровью лицом, прошёл с ним.
Сели перпендикулярно, у коротенького стола.
Клеёнка на нём новая, с цветочками и характерным едким ароматом, от которого собеседники старались кончать предложения поскорее.
На столе была сгнившая сахарница, а сгнившая от того, что никто, кроме Дарины, сахар в чай не кладёт, а она постоянно чай разливает, и в сахарницу попадает капелька, да по губам её течёт, такая вот она неряха.
Как минимум, мне так почудилось.


— Извиняй, Сава, я тогда и соображать, и говорить особо способен не был. Подумал я над твоими толкованиями. Разумеется, обидно, как же иначе, но чего же ты хотел добиться?


Низвергов припомнил себя старого и вцепился в угол стола.
Ух, значится, назревает нечто умопомрачительное.


— Кхм, я просто хотел поделиться тем, что узнал на досуге, вбирая в счёт твоё с ней положение.
— А когда ты советчиком по отношениям решил сделаться? Так, так много я всего упустил, м?


Циммерманнов уже учуял данное Аркадием ранее предзнаменование.
Он и раньше учуял, но перебивать я его не стал.


— Я же не во злобу, неиронично сообщаю, во имя истинного суждения!


Аркадий отпрянул вцепившистую ладонь, ненароком лишь задел сахарницу.
Савелий, пользуясь моментом, мигом швырнулся на улицу, не способный более страстным говором делиться.


К Аркадию пришла Дарина.
Увидела она его с виноватыми глазками, и на том посчитала, что намеренно он её бросил, потому, выдерживая эмоциональный накал и выражая ему неповиновение, она ручки свои скрестила, чуть сгорбилась и всё молчала, а на таких же виноватых на вид глазах появился слезливый блеск.


Немая сцена продлилась неумолимо много для такой мелочи.
Каждый проводил деконструкцию сего происшествия с по своему абсурдной позиции.


Внутри деконструкции Дарины случилась мысль, может, стереотип, о том, что уборкой заняться следует девушкам.
Взяла веник с совком и без лишних виляний и метафизических издержек прибралась.


Низвергов же в это время сидел уже не давая себе отчёта, отправился в исследование чертогов метаиронии.
Му-ха-ха, так иронично!


ГЛАВА VI — Блочные постройки


Нечто звякнуло в сущности Дарины.
Нечто не пропащее, да неизбежен исход событий.
Верно поняли, круговой порукой она заручилась вертеться.


Так уж внезапно это состояние ее подловило, что покосилась. Помертвела. Проснулась.


Очутилась она у себя в кибитке, в сумрачном пространстве, беды не видимо, значит, видимо-невидимо.
Голова трещала, как в пережитых некогда конвульсиях касаемо человеческих тревог по крайней копейке.
Только вот учитывая то, что тревог тех скопилось на задаток, ей уж завидовать вам точно не стоит.


Воды вышла выпить, как и во всякой прозе.
Хлебнула глоток, потом второй, да и присела заодно, дабы заняться лицезрением или, в нашем случае, лицемерием, так как начала она личико своё мацать, словно действительно вымеряла чего-то пальчиками.


Давайте представим, что в сей момент ей в сознание пришло всё познание мира, бывшее употреблено, создано и скопировано.
Пища для антуража, а теперь вернёмся к обиженной на время комической паузы героине.


Дарина завидела в окошке светящуюся керосиновую лампу, стоящую на пне, и по-детски её недетские глазёнки расшатало.
Ринулась прямо, абсолютно прямо, так и грохнулась с крыльца.


Проснулась. Опять.
Не сумевшая более определить, где реальность, а где грёзы, Дарина стала собираться в школу.
Она вчера позабыла собрать учебники, поэтому впопыхах закинула какие-то книжонки и дело с концом.


Так же внезапно она остановилась, стоя на пороге.
Только она учуяла суть того сновидения, так сразу и произошло то, что не потребует усилий объяснять.


«Вещий сон? Неужели? Такие разве бывают?» — толковала себе микро-анархистка.
«Если уж вещий, то когда вещим станет?» — тоже верно, любопытные у неё взгляды.
«А если предположить, что не предсказательный, тогда кто копается в моих чертогах?» — кхм, мадам, тут так далеко ещё не заходили, ха-ха-ха, да и зачем, боже правый? Ну серьёзно, какой тебе от того прок? Давай без импровизации, у меня на тебя уже расписан план действий!


«Ах да, точно, мне же в школу пора, а я тут прениями развлекаюсь!» — с таким восклицанием умчалась девушка в учебное заведение.


Правда, перед тем она словила глубинную, аномальную, беспросветную, невыносимо адскую агонию рода людского, лишь осознав степень детализированности кошмара!


Ну, хотя, тут не следует так разбрасываться эпическими формулировками.
Был ли то кошмар в целом?
Думаю, что это весьма субъективно.
Кому кошмар, кому мыльная опера в 6 актов, а кому и рукой подать — всё несвязанно, абсолютно, дагеротип!
Конец связи, данные исчерпались.