Из далёкого детства

   На фото три сестры отца-тёти:  Дуся, Таня, Катя               
         Мне семьдесят восемь, и порой кажется, что стоит только закрыть глаза, как я снова оказываюсь там — в пятидесятых. Время тогда текло иначе, густо, как мед, и каждый день был наполнен простыми, но такими важными открытиями.
Наше Донское, хоть и считалось райцентром, но  жили мы  скромно. Снабжение было скудным, полки магазинов не баловали разнообразием, но мы, ребятня, не чувствовали себя обделенными. Нашим главным богатством был Дон и леса вокруг села,  заповедник   « Галичья гора»

               Помню, как на рассвете, еще по росе, мы с пацанами бежали к реке. Снасти — примитивнее некуда:  ореховое  удилище, леска, поплавок из гусиного пера. Но как же азартно было ловить бирючков! Мы вытаскивали их одного за другим, и казалось, нет на свете добычи ценнее. А уха из них — это было поистине царское блюдо. Старики в селе поговаривали, что когда-то, еще до революции, монахи из Задонского монастыря именно этих бирючков в бочках отправляли к царскому столу. И, честно скажу, верилось в это легко: вкуснее той ухи, сваренной на костре, с дымком, я с тех пор не пробовал.

          Но если рыбалка была страстью, то «тихая охота» — грибы, лесные орехи, ягоды и терпкий терн — была для нас делом серьезным. В те годы дары леса были для многих семей настоящим подспорьем к небогатому рациону. Мы знали каждый куст, каждую поляну, и возвращались домой с полными корзинами, чувствуя себя настоящими добытчиками.
     Однако самым светлым воспоминанием тех лет остаются мои поездки к тете Тане. Она была сестрой моего отца, жила в семи километрах от Донского, в крошечной деревушке — выселках, возникших еще во времена коллективизации. Место там было сказочное: со всех сторон лес, тишина, только птицы поют да ветер в кронах шумит.
Тетя Таня... Вдова, потерявшая мужа в сорок первом, она одна подняла троих сыновей и дочь. Жила на мизерную пенсию, в бедности, но никогда не жаловалась на свою судьбу. Встречала меня всегда как родного сына, с такой теплотой, что сердце до сих пор сжимается от нежности.
           Больше всего я любил ее хлеб. Она пекла его в настоящей русской печи. Когда по избе разливался этот густой, ни с чем не сравнимый аромат, я забывал обо всем на свете. Тетя Таня вынимала караваи, накрывала их чистым льняным полотенцем — чтобы «дух не вышел», как она говорила, — и давала им остыть. А потом мы садились за стол: ломоть горячего, еще дышащего хлеба, натертый чесночком, и кружка холодного молока. Никакие ресторанные деликатесы, никакие заморские яства не сравнятся с тем вкусом. Это был вкус любви, труда и настоящего, честного детства.
Я проводил у нее по несколько дней. Мы ходили в лес, собирали ягоды, рыбачили на местном пруду. Там, вдали от суеты, я учился видеть красоту в малом и ценить то, что имею.
              Сейчас, когда за плечами семьдесят восемь лет, я часто возвращаюсь мыслями в те пятидесятые. Вспоминаю скрип велосипедных колес на лесной дороге, запах печного хлеба и добрые, натруженные руки тети Тани. Все это кажется таким далеким, почти нереальным, и в то же время — таким близким, будто это  происходит прямо сейчас, стоит лишь протянуть руку.
            Иногда я ловлю себя на мысли, что та деревенская тишина — не просто отсутствие шума, а особая, почти осязаемая материя. В ней было столько покоя, что хватало на всю жизнь вперед. Помню, как вечерами мы сидели на крыльце у тети Тани. Солнце медленно опускалось за верхушки сосен, окрашивая небо в густые медовые тона, а воздух становился прохладным и влажным, пахнущим скошенной травой и вечерним дымком из соседских труб. Тетя Таня не любила пустых разговоров. Она часто молчала, глядя на дорогу, словно ждала кого-то, кто давно ушел, но в этом молчании не было горечи — только светлая, тихая память.
Я смотрел на её руки — узловатые, всегда занятые делом — и понимал, что именно на таких людях, как она, держался наш мир. Они не искали признания, не ждали наград, а просто жили, отдавая всё тепло своим детям и племянникам, делясь последним куском хлеба, который казался мне тогда самым вкусным на свете.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что те поездки были моими первыми уроками человечности. Я учился у неё не жаловаться, когда трудно, находить радость в простом восходе солнца и беречь то, что дарит природа. Мы были богаты не деньгами, а этим ощущением причастности к чему-то большому и настоящему: к лесу, к реке, к родному дому.
         Иногда мне хочется сесть на велосипед — тот самый, старенький, с тяжелым ходом — и поехать по знакомой лесной тропинке. Я знаю, что той деревушки, скорее всего, уже нет, что время стерло её с лица земли, как стирает следы на песке у берега Дона. Но в моей памяти она стоит незыблемо. И каждый раз, когда я чувствую запах свежего хлеба, я снова становлюсь тем мальчишкой, который с замиранием сердца ждет, когда тетя Таня снимет полотенце с горячего каравая.
Это детство не ушло. Оно стало фундаментом, на котором я выстроил свою жизнь. И пока я помню вкус того хлеба, пока в ушах звучит шелест донских лесов, я знаю: я всё еще там, в пятидесятых, где время течет медленно, а счастье — это просто быть живым, быть любимым и знать, что впереди — целая жизнь, полная света и простых, честных открытий.