Гротвинский эксперимент. Книга 2. Глава 1

ГЛАВА 1
Звонок в дежурную часть Верпуховского отделения полиции раздался ранним утром, когда город ещё не проснулся. Звонивший не представился. Он говорил взволнованно, почти задыхаясь, словно сам боялся того, что сообщает: в лесу, возле входа в старый тоннель Большого Гротвинского Кольца, стоит палатка и брошены вещи двух человек. Кто-то порезал колючую проволоку ограждения и ушёл под землю.
Ничего нового. Такие сообщения случались по меньшей мере раз в месяц: любители острых ощущений пропадали, родственники подавали заявления, журналисты строчили заметки, чиновники требовали «усилить охрану». Но охранные посты с БГК сняли давно, и пока  в городском округе Верпухов все оставалось по-прежнему  — полицейские  отписки задним числом, мероприятия на бумаге, устные выговоры без последствий.
Наряд выехал осмотреться и решить, что делать дальше. А через час дело легло на стол подполковника Павла Владимировича Лушина, заместителя начальника полиции округа.
Лушин отложил встречи, бегло разобрал текучку и к одиннадцати уже поехал на место происшествия: сообщения о пропавших в БГК не терпели промедления. Серые многоэтажки Верпухова проплывали за лобовым стеклом его автомобиля: обветшалые фасады, облупившаяся краска, ржавые козырьки над подъездами. Кое-где жильцы пытались облагородить дворы — сажали сирень, ставили скамейки, красили детские площадки в яркие цвета, но краска быстро выцветала, скамейки ломались, а сирень не хотела расти в скудной городской земле. Держались только прежние названия улиц и площадей — упрямые шрамы на теле местности.
Прошло тридцать лет с тех пор, как рухнула Эгалитаристская Северная Империя. Уголовные безобразия первых лет Капиталистической Северной Империи, пришедшей ей на смену, понемногу утихли — но стабилизация касалась лишь уличного порядка, не глубинной сути вещей. Страна осталась в том же катастрофическом состоянии, что и в год перелома: заводы стояли с заколоченными окнами и остывшими трубами, а вся оставшаяся энергия стеклась на вокзалы и рынки, где кипело бурление выживания — челноки с тяжёлыми сумками, бойкая торговля товарами, которые внутри страны никто не производил.
Но Лушин старался думать не о стране, а о людях, с которыми его связывало глубокое внутреннее чувство. Дома ждала жена — Ольга Воронина, туристический агент: она водила приезжих по «достопримечательностям» района — заброшенным цехам, старым паркам, полуразрушенным памятникам. Рядом жил Игорь Синеоков, преподаватель физики, подрабатывавший таксистом. Беспокоился Лушин и о дочери Вере — энергичной девушке, уехавшей учиться в столицу.
Впереди поднялся лес. Здесь начинался периметр БГК — «Кольцом» его звали местные. Проект так и не достроили: оборудование растащили по частям, а пустые подземные залы и тоннели медленно затапливали грунтовые воды. Их периодически откачивали, но это напоминало попытку вычерпать море чайной ложкой: вода возвращалась снова и снова, будто сама земля не хотела отдавать эти пространства человеку. Пресса время от времени предлагала превратить Кольцо в туристический объект — идей, где взять средства, не находилось. Впрочем, популярность у него и так была бешеная — не у инвесторов, а у любителей тайн. Со всей страны съезжались авантюристы, мечтавшие найти секретный цех с «порталом и инопланетянами». Легенды обрастали подробностями: светящиеся символы на стенах, голоса в темноте, обломки оборудования с «секретными» маркировками. Но ни на одной из известных карт БГК тот самый цех, где проходил эксперимент, не значился — поиски оставались бесплодными, а рассказы так и оставались рассказами.
К месту поиска Лушин подъехал, когда волонтёры уже закончили осмотр поверхности. Спасатели в тоннели не спускались, если оттуда не раздавались крики: старые выработки были аварийны и таили опасности, о которых никто не имел понятия. Инструкция предписывала ждать, пока пропавшие найдут выход сами. Ждать, в сущности, чуда. Поэтому операция шла по накатанному сценарию: добровольцы прочёсывали местность в радиусе пары километров — на случай, если туристы выбрались наружу где-то поблизости и, будучи ранеными или обессиленными, не смогли подать сигнал о помощи.
Доклад наряда, координировавшего поиски по рации, был коротким: следов на поверхности нет, собаки след не взяли и, вероятнее всего, уже не возьмут. Прежде чем подписать протокольный рапорт, Лушин решил осмотреть всё лично.
Он подошёл к тоннелю. Вход истоптали так, что отдельных следов рассмотреть было невозможно — хаотичная мешанина отпечатков, будто здесь прошлись полгорода.
Лушин включил фонарик и прошёл с десяток метров. Луч выхватывал из темноты влажные стены в белёсом налёте, скользкие камни, ржавые крепления, давно потерявшие функциональность. Воздух здесь был иным — тяжёлым, затхлым, с металлическим привкусом, словно тоннель дышал через бетонные поры чем-то, что уже не было ни воздухом, ни землёй. В мокрой глине Павел увидел чёткие отпечатки подошв резиновых сапог, ведущие вниз, в склизкую темноту, откуда доносился тихий, но отчётливый гул. Это воздух так циркулирует воздух в трещинах — или что-то ещё, о чём думать не хотелось.
Идти дальше не имело смысла — да и было страшно. Не простодушным ужасом, который быстро проходит, а тяжёлым, вязким чувством, что пространство знает о его присутствии и не хочет его принимать. Каждое звучание здесь приобретало неестественную отчётливость: хлюпанье глины под ногами, шорох осыпающегося бетона. Где-то мерно, с точностью метронома, капала вода. Этот звук походил на фантомное сердцебиение того, что давно не живо, но ещё не знает об этом.
Лушин вздохнул. Луч фонарика скользнул по стене и случайно высветил цифры. Павел Владимирович удивился и подошёл ближе: на шершавом бетоне специальным фломастером были выведены даты.
Первая часть — отметки техников, проводивших в девяностые плановые инспекции БГК: дата, фамилия, иногда краткая пометка о состоянии свода или уровне воды. Почерк у всех был разный: кто-то выводил буквы аккуратно, как в школьной тетради; кто-то торопливо, наискосок, спеша уйти. Последняя отметка датировалась девяносто девятым годом — после неё официальная жизнь в тоннеле, судя по всему, остановилась.
Вторая часть была написана на «секретном» языке физиков и охватывала двадцать лет — с того времени, как за БГК перестали всерьёз следить охранные службы. Помимо дат, в ней сообщался уровень воды. Кто-то год за годом вёл наблюдение, пытаясь понять: станет ли тоннель когда-нибудь проходим — а если да, то когда. Записи сделаны рукой уверенной, привыкшей к точности, но к последним датам буквы становились крупнее, нажим — сильнее. Автор торопился, волновался — или впервые за все эти годы почувствовал, что ожидание близится к концу.
Судя по последней надписи, неизвестный своего дождался. Лушин прочитал вчерашнюю дату и два слова: «можно идти». Выведены они были жирным, почти отчаянным почерком, с сильным нажимом. Автор хотел не просто сообщить — он прокричал их сквозь бетон и годы.
Лушин вернул луч на дно тоннеля и пригляделся. Здесь действительно прошла группа — старательно ступая по отпечаткам друг друга, чтобы скрыть своё количество. Но Павел, повидавший за годы службы немало хитростей, прикинул по ширине шага и глубине отдельных отпечатков: людей было не меньше пяти-шести.
У него заболела голова — тупая, нарастающая боль, которая всегда приходила, как знамение. Всё указывало на крупные неприятности: беготня, окрики начальства, внимание прессы. Но умолчать о том, что в Кольце оказалось много людей, он не имел права. На одного пропавшего туриста «сверху» могли закрыть глаза; на нескольких — нет.
Лушин подумал, что на этой работе, пожалуй, стал слишком циничен: исчезновение искателей приключений уже не воспринималось им как несчастье — скорее как ещё одна задача, которую надо решать в условиях нехватки ресурсов и времени.
Где-то глубоко в тоннеле снова раздался гул — низкий, вибрирующий, будто бетон вздохнул под тяжестью земли. Лушин невольно втянул голову в плечи и крикнул, что есть сил:
— Эй! Есть кто?
Эхо убежало по тоннелю — дробное, многоголосое, будто тоннель передразнивал его, — и растворилось в подземелье, не оставив даже призрачной надежды на ответ. Только вода где-то вдалеке продолжала мерно капать — ко всему равнодушная.
— Вот же чёрт! — вдруг вскрикнул кто-то за спиной, там, где Лушин не ожидал. Раздался чмокающий звук падения в грязь. Павел Владимирович вздрогнул и обернулся.
Сзади стоял руководитель волонтёров — мужчина одного с ним возраста. Он поскользнулся и теперь был обляпан синей глиной с головы до ног. Лушин поддержал его за руку.
— Ты зачем сюда пришёл? Знаешь ведь, опасно! — сказал Лушин, чувствуя недовольство, смешанное с облегчением: живой человек немного смягчал давящую обстановку.
— На себя посмотри! Что ты тут столько времени делаешь? Мы уже забеспокоились. Впрочем, неважно! Наши туристы нашлись, сами к палатке пришли. Иди командуй «расходиться» — все устали здесь  торчать, дел у всех невпроворот: кому на работу, кому к семье, а кому хочется забыть этот день как страшный сон.
— Понял, понял. — Лушин пошёл следом за мужчиной на поверхность.
Солнце ударило по глазам — яркий, резкий свет после сырой темноты казался спасительным. Но Лушин знал: мрак уже проник внутрь и осел в сердце тяжёлым предчувствием. И слова на стене — «можно идти» — теперь не будут давать ему покоя. Эти два слова звучали угрозой городу, который он должен был беречь.