Митинг

Плакат я рисовал на куске старых обоев. Ватмана в доме не нашлось. Обои лежали в кладовке с прошлого ремонта — выцвели, но для плаката сгодились. Рулон когда-то купила жена. Жена ушла пять лет назад. Обои остались.

Гуашь отрыл в ящике стола. Там же — кисточку, засохшую до состояния деревяшки. Размочил в банке. Долго думал, что написать. Слово из трех букв? Слишком прямо. Требование остановиться? Наивно. Нужен призыв. Высказывание. Молчать больше не мог.

Решил нарисовать. Вспомнил старую первомайскую открытку. В школе я неплохо рисовал, между прочим. Птицы получались.

В начале десятого вышел из дома. Свернутый плакат торчал из старого рюкзака. Ехать нужно было на автобусе — до администрации минут двадцать. В салоне было душно. От попутчиков пахло мокрыми куртками и перегаром. Сел у окна и смотрел, как город просыпается: открывались ларьки, женщина выгуливала собаку, дворник мел тротуар. Обычное осеннее утро. 

На остановке у администрации вышел последним. Площадь была пуста. Развернул плакат. Встал напротив крыльца. Метрах в тридцати. Держал его на вытянутых руках, как положено. Минуты через три понял, что руки начинают дрожать. От холода. Или страха. Или того и другого вместе.

Прошло пять минут. Никто не вышел, никто не подошел. Ветер трепал край обоев.

Из боковой двери администрации вышла женщина в синем халате. С совком и метлой. Дворник. Сметала мелкий мусор. Когда подошла ближе ко мне — остановилась. Посмотрела на плакат. На меня.

— Ты это убери, — сказала она спокойно. — У нас тут не положено. Да и дождь вот-вот начнется. А главного все равно нет. Он сегодня по районам уехал.

И пошла дальше сметать окурки и листья.

Я постоял еще пару минут. Посмотрел на крыльцо. Охрана не вышла. Стражи порядка не приехали. Свернул обои. Решил сделать перерыв и согреться. В рюкзаке у меня была припасена дежурная фляжка.

Расположился на лавочке. Дворник настигла меня и здесь. Высыпала в урну окурки из совка.

— Неудачный день у тебя, парень. Отвыкли у нас от таких, — она хмыкнула и постучала метлой по краю урны. — Лет пять, чай, тишина стояла, никто не блажил. Сейчас сидят все по углам, носа не кажут — боятся. Да и в конторе, поди, переполох. Там же без команды сверху даже чихнуть боятся, а тут ты нарисовался...

Посмотрел я на закрытую дверь администрации. Поднял голову — небо было серым, тяжелым. И тут пророчество дворничихи сбылось. Закапал дождь.

Сначала мелкий, потом сильнее. Бумага намокла. Гуашь поплыла.

Посидел на лавочке еще минуту. Дождь заливал лицо. Капал за шиворот. Зонтик я не взял. Плакат в руках окончательно превратился в мокрую тряпку. Гуашевый голубь поплыл. Скомкал его, постоял, глядя на серое здание. Бросил в урну.

Пошел к остановке. Спина была мокрой, в ботинках хлюпало. В автобус втиснулся как собака в старую будку. Дождь за окном усиливался.

Во дворе дома я появился через час. Дождь уже кончился, но асфальт еще не высох и лужи отражали хмурое небо.

На лавочке под навесом сидели соседи — дядя Миша и Колян. Перед ними на перевернутом ящике стояла доска. Играли в домино. Костяшки стучали с ритмичным, успокаивающим звуком. Рядом — недопитая бутылка и две алюминиевые кружки. Баба Галя выбивала ковер. Летела пыль. Тра-та-та-та — тарабанила палкой.

Я сел на скамейку рядом с дядей Мишей. Он повернулся, покосился на мокрую куртку и спросил:

— Че, под дождь попал?

— Ага.

— Ну и дурак, — сказал Колян, не отрываясь от костяшек. — Прогноз же вчера был. По телевизору.

— Я не смотрел.

— А надо было. Телевизор надо смотреть. Может умнее будешь.

Я сидел и наблюдал, как они играют. Пахло мокрым асфальтом, грязью, листьями, ковровой пылью и самогоном. Рядом с лавочкой стояла банка из-под тушенки, доверху набитая окурками. Двор жил своей жизнью.

Через минуту дядя Миша не глядя на меня подвинул одну из кружек. На дне было немного мутной жидкости.

— Держи, — сказал он. — Согреешься. А то сидишь, как мышь мокрая. Смотреть тошно.

Взял кружку. Выпил одним глотком. С-н обжег горло, разлился теплом по груди. Поставил кружку обратно. Дядя Миша налил еще. Не спрашивая.

— Ты вообще откуда? — спросил Колян, наконец отрываясь от игры. 

Открыл было рот, чтобы рассказать. Про плакат. Про дождь. Про женщину с метлой. Про то, что рисунок поплыл.

Но Колян уже отвернулся к доске.

— Ну и хрен с ним. Ты лучше скажи, Миш, у тебя тут пятерка-то есть или нет? А то мне ходить нечем.

— Есть, есть, не бзди.

Костяшки снова застучали.

Оставил игроков. Пошел к подъезду. На ступеньках остановился, посмотрел на небо. Оно уже начинало светлеть — где-то за тучами угадывалось солнце. Дверь закрылась за мной с железным лязгом. Запахло котлетами, котами и сыростью.