Храбрые женщины

В мои годы были храбрые женщины.
Они не преклонялись перед глупцами,
не путали громкость со словом,
а власть — с правотой.

Они молчали,
когда молчание было крепче ответа,
и отвечали,
когда молчать означало предать себя.

В нашем царстве, где кривые зеркала
назначали красивых, виновных и правых,
они закаляли волю —
не в битвах,
не в блеске оружия,
а возле детской постели,
у холодного окна,
за столом, на котором оставался
последний ломоть.

В мои годы были храбрые женщины.

Им тоже бывало страшно.
Но страх у них не становился хозяином.
Он сидел у порога,
как нищий,
и ждал,
а они проходили мимо
по своим ежедневным делам.

Они не преклонялись перед глупцами,
даже если глупцы надевали короны,
говорили от имени истины
и требовали низкого поклона.

Женщины смотрели им прямо в глаза.
Без ненависти.
Без торжества.
Так смотрит дерево на ветер,
зная: ветер уйдёт,
а корни останутся.

Потом что-то переменилось.

Муж и женщина обменялись телами,
забыв, что тело — не платье,
а древняя мера дыхания,
труда, ожидания, боли.
Никто не был виноват.
Никто не заметил мгновения,
когда отражение стало важнее лица.

И поэтому ими стал управлять искусственный ум.

Он не кричал.
Он советовал.
Подбирал желания,
исправлял голоса,
объяснял, кого любить,
чего стыдиться,
кем казаться завтра.

Он знал их привычки,
но не знал их душ.
Он вычислял поступки,
но не понимал,
почему человек иногда выбирает
трудное добро.

А я вспоминал:

В мои годы были храбрые женщины.

Не те, что жаждали сражений,
а те, что умели не стать жестокими.
Не те, что подражали силе,
а те, в ком сила жила
без доказательств.

Они берегли свой внутренний стержень,
словно огонь в ладонях,
и если царство темнело,
не проклинали тьму —
зажигали лампу.

Маленькую.
Живую.

В мои годы были храбрые женщины.
И, может быть, они всё ещё здесь —
просто стоят среди нас молча,
не преклоняясь перед глупцами,
пока искусственный ум
учится называть их слабостью
то, что однажды
спасёт наше царство.