На лошадях

НА ЛОШАДЯХ

Мы не спеша шли по узкой тропе, что вилась к конному двору. Всё вокруг утопало в изумрудной зелени — будто кто-то накинул на луга и перелески праздничный наряд. По-летнему припекало солнце, и воздух был густ от запахов травы, нагретой земли и далёкой полевой пыли. В поле тарахтел трактор: ползал, словно усталый червяк, и время от времени выпускал из трубы чёрный, густой дым — будто сердито вздыхал от натуги.

Спустились в овраг, и сразу повеяло сыростью, запахом прелой листвы и тихой, скрытой от солнца жизни. Над головой шумела листва, а в прозрачной воде тихого ручья, будто в зеркале, плыли белые облака — лёгкие, неторопливые, словно никуда не спешили.

Навстречу нам, трясясь по колдобинам и кочкам, торопился конюх Василий на порожней телеге. Он то и дело оглядывался по сторонам, будто боялся, что кто-то вот-вот крикнет ему вслед: «Стой, куда мчишься!», и бормотал себе под нос какие-то ворчливые слова, не предназначенные для чужих ушей.

Мы вошли во двор, и тут же пахнуло конским навозом, сеном и тёплым, живым духом конюшни. В полутьме вспыхивали насторожённые лошадиные глаза, глухо затопали копыта, и казалось, что само пространство здесь дышит ровно и тяжело, как большая спокойная лошадь.

— Я возьму Голубя! — решительно сказал я, подходя к жеребцу спереди и осторожно поглаживая его холку. В его большущих, тёмных зенках я отражался, как в глубоких, живых зеркалах — маленький, но упрямый мальчишка, которому вдруг стало важно доказать что-то и коню, и самому себе.

— Стоять! — скомандовал я нарочито грозно, будто в голосе моём была вся сила деревенских наездников, о которых рассказывали старики. Лошадь фыркала, мотала головой, вздрагивала, бросая на меня косые, чуть насмешливые взгляды, будто думала: «Ну-ка, ну-ка, долго ли ты будешь таким смелым?».

— Ст-стоять… — заикаясь, повторил Толян и, стараясь держаться уверенно, повёл лошадь к выходу.

Толян был родом из Нижнего Тагила и каждое лето приезжал в деревню погостить к тётушке. Заикаться он начал после одного случая: однажды в сумерках принял собаку за волка. Отмахивался от неё, будто от зверя, кричал, бегал кругами, а потом долго сидел, дрожа, на крыльце, пока тётушка не укутала его в тёплый платок. Его не укусили, но перепугался он так, что голос будто споткнулся на одном слове и с тех пор уже не мог идти ровно.

Я ловко вскарабкался на Голубя, огляделся вокруг, чувствуя, как внутри всё замирает от предвкушения, и тронул поводья. Раздался звонкий, уверенный топот копыт, и мы поехали. Кобыла Толяна шла неторопливо, пешим шагом, будто знала, что спешить тут некуда, и мальчик рядом с ней тоже должен дышать спокойно. Мне пришлось придержать Голубя и ехать рядом, шагом, вдоль перелеска. Мы болтали, смеялись, и смех наш летел над лугами, как стайка лёгких птиц.

— А в-волки у вас есть? — спросил Толян, и слово будто повисло в воздухе, цепляясь за каждую букву.

— Есть, и немало, — угрюмо прибавил я, положив руки на тёплую холку мерина. Хотел, чтобы голос звучал как у бывалого охотника, знающего все лесные секреты. — Только летом они не беспокойные: с утра наедятся волчьих ягод да спят весь день на солнышке, как коты. Но если их разбудить — жди беды!

Мой Голубь тут вдруг вздрогнул, будто услышал в этих словах какой-то скрытый зов степи, и помчался привольно по лугам, так что грива его взметнулась и стала причёсываться на ветру, словно шёлковая лента. Низкие кусты расстилались вдоль оврага, будто зелёные волны, застывшие на бегу. С лошади видно далеко: поля лежали перед нами, как огромная карта, и хотелось смотреть и смотреть, не налюбоваться.

Я возвысил голос, будто сам стал частью этого ветра, и направил Голубя вправо, по мягкому полю. Взглянул на Толяна и расхохотался: его лошадь встала как вкопанная, будто решила, что дальше ей ни к чему, и мальчик на ней замер, словно статуя, только глаза были живые и немного испуганные.

— Да где же ты?! — крикнул он, отдуваясь, хотя и не бежал, а просто сидел в седле, будто пытался удержать и себя, и лошадь, и весь этот внезапно ускорившийся мир.

На берегу, где узкая полоска песка сбегала к воде, запели тонким, звонким женским голосом, и послышалась разговорная речь. Толпа девушек в пёстрых платьях собирала ягоды, громко переговариваясь и смеясь, будто не было в мире ничего важнее этих ягод и этого летнего дня. Увидев нас, они вдруг сконфузились, опустили головы, прикрывая улыбки ладонями, и стало тихо — только слышно было, как шелестит трава и где-то далеко кричит птица.

Я громко крикнул им что-то весёлое, простое, чтобы вернуть эту лёгкость, и снова помчался во всю прыть. Вдали уже слышался глухой рокот грома, и навстречу нам медленно плыли тяжёлые чёрные тучи, будто собирались накрыть деревню своим плотным покрывалом.

Снова послышалось пение, теперь уже из оврага, и мы решили возвращаться. Тучи заволакивали небо, закрывая солнце, и мир становился темнее, будто готовился к чему-то важному.

— А ты в-видел волков? — снова спросил Толян, с любопытством заглядывая мне в глаза, будто хотел увидеть там отражение тех самых хищников.

— А то нет! — сказал я, поглаживая холку мерина, и голос мой стал тише, серьёзнее. — Зимой было дело: ехали с отцом с мельницы, а они, как птицы хищные, за нами гнались. Еле отбились. Хорошо, дорога была укатанная, да лошадка наша зачуяла беду и бежала с такой решимостью, будто знала: если остановится — всё.

Круто лошадь остановилась у самой избы, будто сама поняла, что дальше нельзя, и всю дорогу она неслась, как на крыльях, будто хотела унести нас от беды.

— Эка, поди, перепугался тогда? — сказал Толян невесело, и в голосе его слышалось не осуждение, а тихое сочувствие.

Отражение света вдруг ударило порывисто сквозь прореху в тучах, осветив нас золотым, почти сказочным блеском, будто сама природа подмигнула нам напоследок. Потом солнце исчезло, спряталось за плотной стеной облаков.

— Это к грозовому представлению! — сказал я с притворной важностью, хотя внутри уже шевелилось лёгкое беспокойство.

Толян спрыгнул с лошади и ударил её — не то от обиды, не то от страха, который вдруг снова подкатил к горлу. Лошадь метнулась в сторону двора, испуганно всхрапнув. Мой жеребец заржал, поднялся на задние ноги, будто хотел крикнуть небу что-то своё, гордое и громкое, и погнал во всю прыть за ней.

Я понимал: если он на скорости влетит в ворота, мне не сносить головы. Я крепко обхватил шею лошади, вжался в неё всем телом и, как заправский наездник, сполз с неё, очутившись на земле. Перед глазами мелькнули копыта, большое тёплое брюхо, земля, пахнущая пылью и травой. Разумеется, помог Господь, и маленькая человеческая душа осталась целой и невредимой.

Потом мы стояли рядом, разговаривали, но сначала даже не смотрели друг на друга — будто боялись, что если встретятся взгляды, то снова накатит этот страх, и всё станет серьёзным и взрослым. А потом птицы запели где-то высоко, над крышами, и вдруг стало легко, весело, по-детски. Мы хохотали, забыв про обиды и страхи, будто весь этот день был придуман только для того, чтобы мы смеялись и чувствовали, как хорошо быть живыми, юными и свободными.


(Анатолий Котов)