Деревенские

ДЕРЕВЕНСКИЕ

Голубки семенили друг за другом: один распушил хвост, ворковал, пританцовывал вокруг подруги, легонько щипал её за хохолок. Она убегала, он спешил следом — всё как у людей, только без привычной суеты и ругани.

На траве, зажмурившись, разлеглась собака и тихо зализывала рану на лапе. За магазином, в тени, на завалинке устроились бабы: облокотившись на тёсаные доски, они оживлённо переговаривались, и голоса их сливались в громкий, чуть хрипловатый гомон, похожий на вороний крик.

Стоял полдень. Солнце палило нещадно, небо раскинулось чистое, глубокое, ярко-голубое, без единого облачка. Из Ганькиного проулка, будто ослеплённый зноем, выскочил жеребёнок. Он замер, как вкопанный, вертел хвостом, озирался, будто пытался понять, где очутился. Следом показалась лошадь, впряжённая в пустую телегу. Скрип колёс и резкий окрик конюха Васьки разорвали тишину.

Жеребёнок метнулся к матери, нырнул ей под брюхо и жадно прильнул к вымени. Телега, покачиваясь, снова затряслась по кочкам, медленно поднимаясь в гору.

— Голодный сиротка, — тихо промолвила Манька, вытирая уголки рта кончиком платка.

— Лошадей-то держат впроголодь, откуда им быть сытыми, — вздохнула Любка, белобрысая, в белом ситцевом платке. Она стряхнула шелуху семечек с халата и добавила: — Коровы колхозные по весне еле ноги волочат, пока не наберут сил на зелёной травке.

— Ныне тяжело, — отозвалась Катька, полная женщина с круглым, словно решето, лицом. — В избе невыносимо жарко, я даже печь не топила. Тюри с молоком поела — и то ладно. — Она поправила платок, вздохнула и опустила голову.

— Зато у тебя не семеро по лавкам, — усмехнулась Любка и скользнула взглядом по соседнему дому, где в окнах вспыхивали солнечные блики.

— У меня парень степенный, не пьёт, на заводе работает. Обещал на Троицу приехать погостить, — тихо сказала Катька, едва заметно улыбаясь и глядя в землю.

Мимо прошли прохожие с тяжёлыми сумками.

— Из города едут, поди, — с восторгом и удивлением протянула Любка, щуря подслеповатые глаза. — Какие нарядные, красивые!

— Свят боже, наверное, с подарками, — подхватила другая. — Сумки-то тяжёлые, еле несут. Родителям-то как приятно!

— А ко мне не приедет, забыл мать, окаянный, — горестно вздохнула Катька.

С пруда доносился гогот гусей, где-то неподалёку заливисто пропел соседский петух. На крыльцо дома напротив вышла жена Ваньки Селиванова — сухая, костлявая женщина с впалыми глазами. На худых ногах болтались валенки, похожие на широкие раструбы. Она опустилась на ступеньку, смотрела перед собой обречённо, будто не замечая ни толпы у магазина, ни суеты. В её взгляде читались болезнь, грусть и глубокая тоска.

— Земля забыла меня, — тихо прошептала она.

Мимо, опустив головы, прошли старухи-богомолки в чёрных платках, сухо поздоровались и двинулись дальше.

— Отпевать кого ходили? — спросила Нюрка, сухонькая невесёлая женщина, провожая их взглядом.

— Да мало ли к кому, — негромко ответили бабы, невесело провожая старух глазами.

Потянул лёгкий ветерок, принёс с собой долгожданную прохладу.

— А Райка-то снюхалась с председателем, при живом-то муже, — негромко сказала Катька, одёргивая кофту. — Сидела я как-то под окошком, вижу: машина заурчала, председатель метнулся к окну, постучал, они зашептались, дверь отворилась… — Она смущённо вздохнула. — А я села за избу, на травку, да и поглядываю. Видела, как он шмыгнул в избу.

— История, — болезненно усмехнулась Любка. — Мы люди подневольные… А мужик-то справный, хоть и гуляка. По деревням у него, говорят, детей не сосчитать.

Катька скорбно, по-старушечьи, посмотрела на собеседницу.

— Ну, а дальше-то что? — пожала плечами Любка, снова усмехаясь. — Снюхались и снюхались — дело житейское.

У крыльца, опершись на палку, стоял старик. Он смотрел куда-то вдаль сухим, острым взглядом, словно пытался разглядеть в этой привычной картине что-то важное, давно ушедшее.

Продавщица Маруська, хмурая женщина, гремела ключами, отпирая тяжёлый замок на двери магазина. К крыльцу подошёл Ванька Гаврилин — лицо у него было длинное, будто вытянутое, походка ныряющая. Он широко раскрыл рот и, брызжа словами, проговорил:

— Всем, бабоньки, достанется, голодными не останетесь. Не война ведь!

Он часто слюнил папироску, пуская густой, удушливый дым. Бабы сорвались с завалинки и бросились к крыльцу, толкаясь и обгоняя друг друга, словно и правда хлеба могло не хватить.

К магазину подъехал взмыленный жеребец, запряжённый в телегу с коробом. На козлах, распахнув старый потрёпанный пиджак, сидел дядя Федя — высокий, добродушный мужик. Он улыбнулся, поприветствовал всех громыхающим басом и ловко спрыгнул на землю.

— Что, бабёнки, проголодались? — весело спросил он и принялся выгружать лотки с ароматными, ещё тёплыми буханками.

     (АНАТОЛИЙ КОТОВ)