Старик

СТАРИК.

Часовенка стояла слева от родника, небольшая, покосившаяся,словно уронить её хотели но не смогли,бог не дал, мы заходили туда с детским трепетом и волнением,смотрели на образа,простреленные картечью,каким то безбожником .Большие глаза богоматери смиренно смотрели на нас обволакивая своим теплом и покоем.Бабки усердно молились и что то бурчали себе под нос,сгорбившись и кланяясь до пола.Дальше за родником кудрявился орешник,куда мы быстро убегали,забыв о святом месте и с детским весельем забывали куда пришли.-Куда подевались идолы проклятые!-Кричала т.Лена Женькина бабушка ,низенькая старуха с чёрным морщинистом лицом и отчаянным взглядом.-Ой богородица пречистая!-Сказала она,мелко крестясь.-Куда вас черти носили,я чай беспокоюсь дурья башка,тыкая чёрным старческим пальцем Женьке в белый лоб.

Женщины сидели поодаль на склоне и горячо судачили,обняв колени руками.-Бьёт мужик то?-Сказала одна из них,белобрысая, сморкаясь в кончик косынки,внимательно посмотрев на подруг.-Сгреб ладонью за лицо и в землю бросил.-Глубоко вздыхая произнесла Нюрка с синяком под глазом,задирая кофту.-Ведь чего доброго так он тебя и убить может , мыслимо ли терпеть то побои в наше время.Нет, злодей он у тебя . -Твердо и уверенно сказала другая,со спущенным платком на шее.- Давеча мой тоже было замахнулся,я его ведром то и огрела. Я завсегда так делаю.Время щас не то,что бы так то руки распускать.-И не говори,прежде лучше жили довольства больше было, бога боялись,а щас мужики антихристы.-Ответила другая,поправляя юбку .

Старик с котомкой на спине,помолился в часовенке,спустился к роднику,умылся прохладной водицей,выпрямился,посмотрел на небо,на нас.-Сверху-то все мы,как на ладони видны.Прости Господи!-Сказал он широко крестясь.Мы вылупив глаза ,тоже смотрели на небо,задрав головы.Старик был маленького роста сгорбленный,в тканых портках, лёгкая небритость на лице придавала ему солидность,нам казался будто бы он с небес спустился.Пристально поглядел на бабенок, кучкой сидевших на бугре,улыбнулся,прищурив маленькие глазки,и не спеша пошел,ступая ногами по твердой тропинке.Послышался шепот маленькой старушки.-Откуда ты идешь старик?-Проронила она ,обращаясь к нему,кланяясь в его сторону.-Я словно ветер стелюсь по земле, шуршу по траве.-Сказал он,улыбаясь,поглядывая в её сторону-Наградит матерь божья,я всему рад.-Я вам скажу.-Облокотившись на палку проронил старик.-Земля велика и везде дана человеку.

-Он опустил голову,задумался.-А человека съедает зависть и злоба.Боже мой!Я свободный от собственности,закопался в душистый стог сена и уснул райским сном.Это ли не счастье.-Он почесал голову,посмотрел на небо,улыбнулся .-А могила всех уровняет и богатых и бедных,и злых и добрых.-Он палкой ткнул в землю,пристально посмотрел опять на баб.-Рай- то на земле,только не всем он дан,бабоньки мои родненькие.-Старик искоса посмотрел на бабу с разбитым лицом и сказал.-До чего ты запугана,не привычна тебе радость земная.Хорошо ли это? -Послышался отдаленный звук.Старик перекрестился,посмотрел в небо.-Это верно,уходи от злодея сглодает он тебя,как собака кость.Ведь человек ,как новогодняя ёлка,чем больше игрушек,тем он счастливей.

Посмотрите на ребятишек,у них светятся глазки,они радостные,счастливые, как птички порхают беззаботно.-Выпрямившись он тихо пошел по тропинке вдоль оврага.-Простой не заметный старик,а как полегчало после него,-Сказала маленькая старушка вытирая слезы темными натруженными руками.-Точно читал книгу не видимую.-Сказала Нюрка,крестясь и кланяясь ему в след.-Он у меня трезвый-то мухи не обидит,а пьяный дурак, дураком.-Она с болезненным удивлением посмотрела на подруг.-Как стукнуло мне восемнадцать то лет я за него за муж то выскочила.Бывало возьмёт меня за руку,вся дрожу,боялась его,как огня, любила видимо необыкновенно.И сейчас погляжу на него ноги подкашиваются,что бы это значило девоньки?-От страха чай поди .-Сказала белобрысая,улыбаясь.

-Нет тут другое ,в душе,как в самоваре кипит,когда его нет дома,с ума схожу.-Любовь это Нюрка к гадалке не ходи ,любишь ты его так своеобразно,жалостливо,поэтому всё прощаешь.-Разнёсся бабий смех по оврагу.Жалко и досадно слышать это,подумал старик,проходя мимо.Я ещё раз взглянул на них и отвернулся к водоему,где плескались пташки.-Нам надобно торопиться,сказала т. Лена прищурив глаза на небо,где плыли грозовые тучи ,накрывая землю сумраком.Начался проливной,летний дождь,грязь хлюпала под босыми ногами,мы бежали ,как угорелые ,только пятки сверкали.-А дед исчез из виду,
как лист с дерева в позднюю осень . Привольные луга манили нас своей красотой и свободой,вода бежала под ногами и мчалась с нами на перегонки.Как прекрасно бежать в дождь и ощущать жизнь в довольствие и справедливости,где нет зла ,а только радость.



Часовенка стояла слева от родника — небольшая, покосившаяся, будто сама природа хотела её уронить, да рука Божья удержала. Мы заходили туда с детским трепетом, почти со страхом, и замирали перед образами, простреленными картечью чьей;то безбожной рукой. Большие глаза Богоматери смотрели на нас с тихой печалью, обволакивая едва уловимым теплом — словно она всё видела, всё знала и всё прощала.

Бабки усердно молились, что;то бормотали себе под нос, сгорбившись и кланяясь до самого пола, будто хотели достать лбом ту самую землю, что помнила ещё шаги праведников. А дальше, за родником, кудрявился орешник — туда мы срывались стрелами, забывая про святость места, про страх, про всё на свете, и с детским, звонким весельем теряли себя в густой листве.

— Куда подевались идолы проклятые! — вдруг крикнула тётка Лена, Женькина бабушка, — низенькая старуха с чёрным морщинистым лицом и взглядом, в котором горечь смешалась с отчаянием.
— Ой, Богородица Пречистая! — прошептала она, мелко крестясь и тыкая чёрным старческим пальцем Женьке прямо в белый лоб. — Куда вас черти носили? Я уж чай беспокоюсь, дурья башка!

Женщины сидели поодаль на склоне, обняв колени руками, и судачили горячо, будто не слова роняли, а угли из печи вытряхивали.
— Бьёт мужик;то? — спросила одна, белобрысая, сморкаясь в кончик косынки и вглядываясь в лица подруг, словно искала там оправдание или приговор.
— Сгрёб ладонью за лицо и в землю бросил, — глубоко вздохнула Нюрка и, задрав кофту, показала синяк под глазом — тёмный, как грозовая туча. — Ведь чего доброго, так он тебя и убить может. Мыслимо ли терпеть побои в наше время?
— Нет, злодей он у тебя, — твердо сказала другая, со спущенным платком на шее.
— Давеча мой тоже было замахнулся, а я его ведром;то и огрела. Я завсегда так делаю, — спокойно добавила третья, будто речь шла не о драме, а о будничном деле — вроде стирки или рубки дров.
— Время нынче не то, чтоб руки распускать, — проговорила первая.
— И не говори… Прежде лучше жили, довольства больше было, Бога боялись, а нынче мужики — антихристы, — ответила другая, поправляя юбку, и в этом движении сквозила не просто привычка, а попытка удержать хоть крупицу порядка в рассыпающемся мире.

Старик с котомкой на спине помолился в часовенке, спустился к роднику, умылся прохладной водицей, выпрямился и посмотрел на небо, а потом — на нас. Глаза у него были спокойные, будто он давно уже договорился с судьбой и теперь просто шёл по её следу.
— Сверху;то все мы как на ладони видны… Прости, Господи! — произнёс он, широко крестясь.
Мы, вылупив глаза, тоже задрали головы к небу, будто хотели разглядеть там ту самую руку, что держала часовенку и не давала ей упасть.

Старик был маленького роста, сгорбленный, в тканых портках; лёгкая небритость на лице придавала ему не небрежность, а какую;то древнюю, степенную мудрость — нам он казался не человеком даже, а голосом самой земли, спустившимся к нам на миг. Он пристально поглядел на бабёнок, кучкой сидевших на бугре, улыбнулся, прищурив маленькие глазки, и не спеша пошёл, ступая по твёрдой тропинке так, будто каждый шаг был ему в радость и в тяжесть одновременно.

Послышался шёпот маленькой старушки:
— Откуда ты идёшь, старик?
Она обратилась к нему, кланяясь в его сторону, и в этом поклоне было не только уважение, но и надежда — будто он мог принести с собой хоть каплю ясности в их тёмные, запутанные дни.

— Я словно ветер — стелюсь по земле, шуршу по траве, — улыбнулся старик, поглядывая в её сторону. — Наградит Матерь Божья — я всему рад.
Облокотившись на палку, он проронил тихо, будто самому себе:
— Земля велика, и везде дана человеку…

Он опустил голову, задумался, и на мгновение лицо его стало совсем старым, не просто морщинистым, а изборождённым годами, как поле бороздами.
— А человека съедает зависть и злоба… Боже мой! Я свободный от собственности: закопался в душистый стог сена и уснул райским сном. Это ли не счастье? — он почесал голову, посмотрел на небо и снова улыбнулся, но улыбка эта была уже не весёлой, а горьковатой, как трава, которую жуёшь от голода.
— А могила всех уровняет — и богатых, и бедных, и злых, и добрых, — он ткнул палкой в землю, будто хотел проткнуть саму эту несправедливость, и пристально посмотрел на баб. — Рай;то на земле, только не всем он дан, бабоньки мои родненькие.

Старик искоса глянул на бабу с разбитым лицом и сказал тихо, так, что слова его легли, как тень:
— До чего ты запугана… Непривычна тебе радость земная. Хорошо ли это?

Послышался отдалённый звук — то ли колокол, то ли раскат грома. Старик перекрестился, посмотрел в небо, где уже собирались тучи, тяжёлые и плотные, как чужие грехи.
— Это верно… Уходи от злодея: сглодает он тебя, как собака кость. Ведь человек, он как новогодняя ёлка: чем больше игрушек, тем он счастливей… А ты без игрушек, вот и горько тебе.

Он посмотрел на ребятишек, которые носились по склону, как ветер по полю, и глаза у них светились, будто в каждом сидела маленькая живая искра.
— Посмотрите на них: у них глазки горят, они радостные, счастливые, как птички порхают беззаботно… В этом и есть рай, да только мы его не видим, потому что смотрим не туда.

Выпрямившись, старик тихо пошёл по тропинке вдоль оврага, и казалось, что сама земля чуть расступается перед ним, давая дорогу.

— Простой, незаметный старик, а как полегчало после него… — проговорила маленькая старушка, вытирая слёзы тёмными, натруженными руками, в которых жизнь оставила столько следов, что хватило бы на целую книгу.
— Точно читал книгу невидимую, — сказала Нюрка, крестясь и кланяясь ему вслед.
— Он у меня трезвый;то мухи не обидит, а пьяный — дурак дураком… — она посмотрела на подруг с болезненным удивлением, будто сама не верила, что говорит это вслух, что признаётся в своей беде перед всем светом.
— Как стукнуло мне восемнадцать лет, я за него и выскочила… Бывало, возьмёт меня за руку — вся дрожу, боюсь его, как огня… А любила, видимо, необыкновенно. И сейчас погляжу на него — ноги подкашиваются. Что бы это значило, девоньки?
— От страха, чай, поди, — улыбнулась белобрысая, но улыбка вышла кривой, будто ей самой было стыдно за эту лёгкость.
— Нет, тут другое… В душе, как в самоваре, кипит, когда его нет дома. С ума схожу, — прошептала Нюрка, и в этом признании была не слабость, а страшная, обнажённая сила.
— Любовь это, Нюрка. К гадалке не ходи: любишь ты его так своеобразно, жалостливо, поэтому всё прощаешь, — прозвучал чей;то голос, и разнёсся по оврагу смех, горький и звонкий одновременно, как колокольчик на шее у обречённой лошади.

Жалко и досадно было слышать это, подумал старик, проходя мимо. Он ещё раз взглянул на них и отвернулся к водоёму, где плескались пташки, такие свободные, такие лёгкие, будто им и не снились эти тяжёлые, липкие человеческие беды.

— Нам надобно торопиться, — сказала тётка Лена, прищурившись на небо, где грозовые тучи уже накрывали землю сумраком, словно собирались похоронить под собой весь этот маленький, измученный мир.

И тут хлынул проливной летний дождь. Грязь хлюпала под босыми ногами, мы бежали, как угорелые, только пятки сверкали, будто хотели обогнать саму беду. А дед исчез из виду, как лист с дерева в позднюю осень — тихо, без крика, без следа.

Привольные луга манили своей красотой и свободой, вода бежала под ногами и мчалась с нами наперегонки. Как прекрасно бежать в дождь и ощущать жизнь во всей её полноте — в довольстве и справедливости, где нет зла, а только радость… Да только знали мы где;то в глубине, что эта радость — как солнечный блик на воде: мелькнёт и исчезнет, оставив после себя лишь холодную рябь.

(Анатолий Котов)