Махорка

МАХОРКА.

Дворик ещё спал. Лишь изредка кричали вороны да щебетали воробьи, а дворник проворно махал метлой — словно птица крыльями, поднимая пыль столбом. Из крайнего подъезда вышел сгорбленный старик низенького роста. Переваливаясь из стороны в сторону, он шёл маленькими шагами в сторону арки. На нём был старый, потёртый военный китель и такие же штаны, измазанные чем-то белым — похоже, краской.

Это был Махорка, бывший прапорщик пехотной части. Кличка прилипла к нему из-за привычки курить не сигареты, как все мужики, а махорку. Пальцы его были прокурены и имели грязный коричневый цвет — будто впитали в себя всю городскую копоть и долгие годы жизни.

Я с ним поздоровался, и он охотно ответил, махнув рукой.

— Есть на свете дела поважнее, чем талдычить с утра одно и то же. Я не маленький, чтобы мне наставления читать. Мне уже восьмой десяток, и я волен жить так, как мне заблагорассудится, — улыбнулся он с хитрецой.

— А матери сколько же стукнуло? — спросил я, уставившись на его дрожащие руки.

— На Тихоновскую минуло девяносто три, — промолвил он, мотая головой и пристально глядя в землю.

— Она у меня занавески сама вешает на окна, проворная старуха. Недавно упала, но отлежалась и снова брюзжит, как старая муха.

Из тёмных раскрытых окон донёсся грохот пустой посуды и женская брань. По грязному тротуару ветер гнал помятую бумагу и тяжёлую серую пыль. Где-то рядом лаял старый облезлый пёс, открывая большую бледно;розовую пасть.

— Ишь! — насмешливо произнёс Махорка на ходу, запуская руку в пустой карман. — По-хозяйски ко всему подходит, всё под чистую очистила.

В голосе его звучала не обида, а привычная, почти уютная горечь.

— Скучные времена сейчас, — продолжал он с едкой усмешкой. — А я, как этот облезлый пёс, — одинокий, несчастный, лишённый даже самых маленьких радостей в этой скучной и проклятой жизни. Сейчас каждый о себе думает — слепцы, одним словом. Жизнь — штука короткая: умчится, как тройка хороших лошадей, не остановишь.

Он поглядел на меня из-под густых бровей, и в этом взгляде было столько прожитого, что слова вдруг показались лишними.

— Молодой-то я был крепкий, первенец в семье! — сказал он, крепко сжимая кулак. В космонавты готовился… Но не на ту тропу я ступил.

Вдоль щёк потекли старческие слёзы. Он быстро перекрестился, посмотрел на меня искоса, сконфузился и протянул руку.

Махорка брал деньги неумело, по-мальчишески, и всегда обещал вернуть с пенсии. Но наступала пенсия, и я снова слышал старую песню:

— Мать спрятала деньги, найти не могу, — проговаривал он как будто извиняясь.

Потом он снова смотрел вниз, молчал с грустинкой, находил что-то у ног, обтирал и клал в карман.

— Настроение человека — это отражение солнца в лужице. Когда лужица играет на солнце, человеческое сердце радуется, — говорил он, и в этих простых словах была вся его тихая философия.

Однажды я встретил его в магазине — он шёл под ручку с матушкой.

— Где, сынок, можно купить ботинки? — спросила она старческим сиплым голосом, спотыкаясь и крепко держась за сына.

Ветхая, немощная старуха, серая, как проплывающее облако, обладала высочайшей волей к жизни.

— Вам надо спуститься этажом ниже, там обувью торгуют, — учтиво ответил я, взглянув на Махорку.

А он что-то пробубнил себе под нос и поплёлся неохотно за ней — как маленькая тучка за облаком.

На следующий день я встретил его всё в тех же старых ботинках, которые давно требовали ремонта.

— А где обновка? — спросил я с улыбкой.

— Растреплешь новые раньше времени, походи, говорит, в старых! — ответила за него старуха, будто и не нуждаясь в моём вопросе.

Осень выдалась дождливой. Дожди шли почти без перерыва. Я долго не видел Махорку. А потом как-то заприметил его возле детской площадки: вокруг галдели дети, на лавочке болтали мамы, а он стоял чуть в стороне и с интересом наблюдал за этой суетой. Дети носились и шумели, как оглашённые, а в его глазах светилось что-то похожее на тихое счастье — счастье от того, что жизнь шумит и движется, даже если ты стоишь в стороне.

— Помнится мне, ты мне задолжал, и не малую сумму, — сказал я неловко.

— Ага, помню, как же. Хлеба есть не буду, а верну. Давеча мать сказала, что пенсию будет отдавать мне сполна. А то получается, я у неё в неволе живу. Осознала, видать, свою глупость. Мне бы сейчас надышаться… мочи нет никакой, — ответил он трусовато, поглядывая на меня и потихоньку двигаясь в сторону кабака.

— Потом всё сразу отдам! — крикнул он ещё раз, уже уходя.

Прошло много времени. Больше я его не видел. Мужики говорили, что Махорку вместе с матерью забрала к себе дочь во Владимир, а в эту квартиру заселила своего сына;студента. Там Махорка вскоре и помер. Дочь сказывала, что он часто горевал по нашему двору.

Схоронили его в новых ботинках — в тех самых, в которых он так и не успел «форсануть». И в этой детали было что-то пронзительно честное: жизнь не дала ему повода надеть их при жизни, но дала право уйти в них — как будто сама судьба наконец-то позволила ему выглядеть достойно.



(Анатолий Котов)