Сиреневый дворик

СИРЕНЕВЫЙ ДВОРИК.

Уже несколько часов я бродил по городу,как неприкаянный,от скуки не знал чем заняться.И вдруг на моём пути встретился давнишний знакомый Виктор Егорыч он был низенького роста,с выразительными проницательными глазами ,гладко выбрит .Шагал он быстро по тротуару,закатывая глаза к небу не обращая на окружающих. Сыпучие длинные волосы он часто руками запрокидывал назад,оставляя небольшие залысины,что делало его лицо значительным и благородным.С большим вниманием посмотрел на меня,мечтательно улыбнулся и протянул мне руку.

У него были здоровые зубы,улыбаясь они веером открывались,и сияли как жемчуга,которыми в минуту злости он так скрипел,как не смазанная,старая телега.Я поглядел на него с вниманием,как на человека большого счастья.-Я хочу напиться в дрыск.!-В моём взгляде он увидел одобрение и понимание,и мы ,решительно пошли быстрым шагом в край ний магазин.Тут я услышал озлобленный крик мужика.-Иди сюда чёрт лысый!Он обращался к Егорычу,но мой напарник шагал, не обращая на окрики со стороны друзей товарищей.

Егорыч проворно вошёл в магазин, встал в очередь,кидая взгляд через головы,на продавщицу,потом на меня,Мне казался тогда он большим и не таким маленьким.А сам я смотрел через окно на моросящий дождь и людей снующих туда сюда по улице.Но вот Егорыч встал передо мной засовывая проворно бутылки с портвейном в нагрудные карманы длинного поношенного пиджака и таращил на меня большие бегающие глаза.

Признаться, держался он в эти минуты с дрожанием всех жил организма ,склоняясь при каждом шаге.Я не успевал за ним идти,его походка была быстрой и решительной,словно его ждал Большой театр со сценой.Вот он отворил калитку ,и мы вошли в сиреневый дворик ,где сквозь заросли просматривался низенький дом с мутными окнами и перекошенным крыльцом.-Как замечательно здесь,как в раю !-Подумал я разглаживая волосы.

А в облачной выси прояснялось,дождь прекратил надоедливо моросить.-Нус!-Сказал Егорыч доставая из кармана бутылку и зубами стал откупоривать пробку без трепета жёстко .Мы разместились под большим кустом сирени,как под зонтиком ,где стоял почерневший от дождей досчатый стол.-А ведь не дурно устроились!-Произнёс Егорыч,оглядываясь на меня. Ровненько ,разлив по стаканам,Егорыч произнёс "Нус,пью за наше всё!"Как родниковую водицу проглотив,содержимое ,бережно,облизал губы,что бы не одна капля вина не пропала даром.

-Этот божественный напиток,сотворил бог и его надо боготворить!-Вставил он.Достал пачку сигарет из бокового кармана пиджака и закурил,задрав голову к небу.-Как хороша жизнь!-Сказал он,всматриваясь в бездонное небо,оно прояснилось окончательно,после моросящего дождя и было таким голубым.-Егорыч!-Сказал я обращаясь к нему.-А как думаешь есть загробная жизнь и хорошо ли там?-Егорыч глубоко затянулся,пуская дым кольцами и сказал." Еще никто оттуда не вернулся,значит там хорошо.Не надо о грустном.-Он тот час вскочил и стал отплясывать и что то бормотать себе под нос.

-Потом налил по второму стакану и выпил не чокаясь. -Последняя ставка и до завтра!-Произнёс он со вздохом,потом захотел встать ,но присел и стал дремать.За стенкой послышались шаги ,отворилась дверь,вышла прелестная девушка,лет восемнадцати на каблучках,статная и красивая с голубыми глазами,я замер от удовольствия.Она была в сарафанчике,её формы пленили меня.Егорыч проснулся и взбодрился, посмотрел на меня.Она быстро,как птичка нырнула в калитку и скрылась.

Мы в своей засаде сидели долго и болтали о разном,но больше я думал о ней.Тут скрипнула дверь и показалась женщина средних лет с помятым лицом и большими тоже голубыми глазами.-Аннушка меня зовут.-Произнесла она хриплым голосом.Егорыч ей налил полстакана портвейна.Выпив она повеселела,щёки разгладились,глазки засияли,как небо и стала разговорчивая.Мужа я сильно любила и он меня -Она взглянула на Егорыча,рассматривая его физиономию,потом наклонилась,словно отыскивая,что то у себя на подоле.

-Заботливый был человек,любил дочку. -Как пред господом богом говорю,хороший был человек,но пил.Помню об нём каждый день.-Слезинка у неё сверкнула на глазу.-А где он сейчас.-Спросил я окидывая взглядом стол.-Помер два года назад ,как сейчас помню сел на стул и помер.-А это ваша дочка?-Спросил я в удовольствие.-Сродственница.-Ответила она улыбаясь.-Сокрушаюсь я ,что не разу не намекнула я ей о своей болезни.-Вздыхая ,промолвила Аннушка.-В самом деле,а зачем ей знать об этом.Водится она с одним парнем ,но он пьёт,думаю такая же судьба её ждёт ,как и меня.

От яблони яблоко не далеко падает.-Затем она привстала и лёгкой походкой,как пичка пошла по узкой тропинке к дому.Егорыч посмотрел ей в след.-Чудны наши барышни!-Произнёс он ,закуривая очередную сигарету.-Дочка у неё прехорошенькая ! -Сказал я,ожидая её прихода.Но она не вернулась и увидеть её не пришлось,о чём я очень жалел.Прошло лет пять.Судьба меня забросила опять в этот небольшой городишко .Мы встретились с Егорычем.Он был уже не тот,без огня и и без той бравады.

-А не сходить ли нам в тот сиреневый дворик.-Сказал я улыбаясь.Через четверть часа мы были там и душевно вели беседу на крылечке,сиренью не пахло её под чистую вырубили,и было больно смотреть на этот запущенный двор.С улицы доносился шум автомобилей,в одном из сараев хрюкал поросёнок.-Как поживаешь Егорыч? -Спросил я ,а сам ожидал,когда откроется дверь и выйдет та красавица с голубыми глазами.Дверь отворилась,но вышла женщина не опрятно одетая,с помятым лицом и тоже голубыми глазами.

Я спросил,где хозяйка Аннушка и жива ли она?-Она давно померла.Промолвила женщина.-А вы кто будете?-Спросил я поднимая стакан ко рту.-Я её дочка,проживаю на законных основаниях.Хлопнув дверью она скрылась в тёмном коридоре.Я был обескуражен,тем что за короткий срок цветок превратился в колючку.Я пошёл в направление калитки и вечерним поездом уехал из этого города.



(Анатолий Котов) ПОБОЛЬШЕ ДРАМАТИЗМА.
Алиса
Сиреневый дворик

Уже несколько часов я бродил по городу, как неприкаянный, будто сам город отталкивал меня, не желая принимать ни в одну из своих историй. От скуки не знал, чем заняться, и эта пустота внутри становилась тяжелее с каждым шагом. И вдруг на моём пути встретился давнишний знакомый — Виктор Егорыч.

Он был низенького роста, но в его походке было столько упрямой силы, что он казался выше всех прохожих. Выразительные, пронзительно-ясные глаза будто видели насквозь любую фальшь, а гладко выбритое лицо выглядело почти строгим — если бы не мечтательная полуулыбка, которая время от времени трогала его губы. Он шагал быстро, закатывая глаза к небу, словно искал там ответы, и не обращал внимания на окружающих. Сыпучие длинные волосы он то и дело запрокидывал назад нетерпеливым движением руки, обнажая небольшие залысины; они не старили его, а придавали лицу ту самую значительность, будто он носил на себе печать прожитых лет и пережитых бурь.

С большим вниманием он посмотрел на меня, будто увидел не просто старого знакомого, а кого-то, кто мог разделить его внутренний шторм, мечтательно улыбнулся и протянул руку. У него были здоровые зубы, и когда он улыбался, они сияли, как жемчуг, но я-то помнил, как в минуты злости он скрипел ими, и этот звук был похож на скрип несмазанной старой телеги — жёсткий, тревожный, выдающий напряжение, которое он старался скрыть.

Я поглядел на него с вниманием, почти с завистью — как на человека, который, несмотря ни на что, умел оставаться счастливым.

— Я хочу напиться вдрызг, — выпалил он, и в этих словах не было бравады — только усталость, которую он больше не хотел прятать.

В моём взгляде он прочёл не осуждение, а редкое, драгоценное понимание, и мы решительно пошли быстрым шагом к крайнему магазину, будто за этими бутылками пряталась возможность хоть на время заглушить ту тяжесть, что давила на плечи.

Тут раздался озлобленный крик:

— Иди сюда, чёрт лысый!

Мужик обращался к Егорычу, выкрикивал это с какой-то старой обидой, может, из-за невыплаченного долга, может, просто потому, что мир стал тесен и злым. Но Егорыч шагал дальше, не оборачиваясь, не замедляя шага, будто этот крик был не про него, будто он уже вышел за пределы чужих ожиданий и упрёков.

Егорыч проворно вошёл в магазин, встал в очередь и метался взглядом через головы — то на продавщицу, равнодушную и усталую, то на меня, словно проверяя, здесь ли я, не исчез ли, не передумал ли идти с ним по этой дороге. А я смотрел через окно на моросящий дождь, на людей, снующих туда-сюда по улице, таких занятых, таких чужих друг другу, и вдруг остро почувствовал, как редка и хрупка та связь, что соединила меня с Егорычем в этот день.

Наконец Егорыч встал передо мной, проворно засовывая бутылки с портвейном в нагрудные карманы длинного поношенного пиджака, и таращил на меня большие бегающие глаза, в которых плескалась смесь азарта и отчаяния. Признаться, в эти минуты он держался так, будто каждая жилка в нём вибрировала от напряжения, и при каждом шаге он чуть склонялся вперёд, будто боролся с ветром, которого никто больше не чувствовал. Я едва успевал за ним — его походка была стремительной, решительной, словно впереди его ждал не захламлённый дворик, а сцена Большого театра, где он должен был сыграть главную роль.

Вот он отворил калитку, и мы вошли в сиреневый дворик. Сквозь густые заросли ещё просматривался низенький дом с мутными окнами и перекошенным крыльцом, будто он тоже устал и ссутулился под тяжестью лет.

«Как замечательно здесь, как в раю», — подумал я, разглаживая волосы, и в этом мгновении действительно было что-то от рая — не от идеального, а от того, где можно быть собой, где не надо притворяться сильным.

А в облачной выси понемногу прояснялось, и дождь наконец перестал надоедливо моросить, будто небо тоже решило дать нам короткую передышку.

— Ну-с! — сказал Егорыч, доставая из кармана бутылку и зубами жёстко, без трепета, откупоривая пробку.

Мы разместились под большим кустом сирени, который укрывал нас, как старый надёжный зонт, возле почерневшего от дождей дощатого стола.

— А ведь недурно устроились! — произнёс Егорыч, оглядываясь на меня, и в его голосе прозвучала та самая благодарность за простые вещи, которую редко слышишь в городе.

Ровненько разлив по стаканам, он поднял свой и произнёс:

— Ну-с, пью за наше всё!

И выпил, словно это была не дешёвка, а родниковая вода, глоток жизни. Потом бережно, почти благоговейно облизал губы, чтобы ни одна капля не пропала даром.

— Этот божественный напиток сотворил сам Бог, и его надо боготворить, — вставил он, будто оправдывая и одновременно благословляя наш маленький бунт против серой обыденности.

Достав пачку сигарет из бокового кармана пиджака, он закурил, задрав голову к небу, и на мгновение в его лице проступила такая беззащитная надежда, что у меня сжалось сердце.

— Как хороша жизнь! — проговорил он, всматриваясь в бездонное небо, которое после дождя прояснилось окончательно и стало пронзительно-голубым, будто вымытым до самой глубины.

— Егорыч, — обратился я к нему, чувствуя, что сейчас можно спросить о самом главном. — А как думаешь, есть загробная жизнь? И хорошо ли там?

Он глубоко затянулся, пуская дым кольцами, и ответил не сразу, будто взвешивал каждое слово:

— Ещё никто оттуда не вернулся, значит, там хорошо. Не надо о грустном.

И тут же вскочил, будто хотел стряхнуть с себя эту тень, и начал отплясывать, бормоча что-то себе под нос, как человек, который боится остановиться, боится услышать тишину.

Потом налил по второму стакану и выпил, не чокаясь.

— Последняя ставка — и до завтра, — произнёс он со вздохом, в котором слышалась не просто усталость, а прощание с этим днём, с этой короткой свободой.

Хотел встать, но силы оставили его, и он снова присел, постепенно погружаясь в дремоту.

За стенкой послышались шаги, скрипнула дверь, и вышла прелестная девушка лет восемнадцати — на каблучках, статная и красивая, с глазами такими голубыми, что казалось, в них отражается то самое небо. Она была в лёгком сарафанчике, и её юная, живая грация пленила меня до замирания сердца. Я замер от удовольствия и боли одновременно — от той боли, которая приходит вместе с восхищением, когда понимаешь, что эта красота не для тебя, она просто промелькнёт и исчезнет, как солнечный зайчик.

Она быстро, точно птичка, нырнула в калитку и скрылась, оставив после себя только лёгкий след в воздухе.

Егорыч проснулся, встряхнулся, посмотрел на меня, будто пытался понять, что я видел, и улыбнулся какой-то смущённой, почти мальчишеской улыбкой.

Мы в своей «засаде» сидели долго, болтали о разном, но я почти не слышал слов — я думал о ней, о том, как хрупка и мимолётна эта красота, и как беспощадно время, которое стирает её, превращая в воспоминания.

Снова скрипнула дверь, и показалась женщина средних лет — с помятым лицом, в котором отпечатались все бессонные ночи и горькие дни, но с теми же большими голубыми глазами, в которых ещё жила память о той юной девушке.

— Аннушка меня зовут, — проговорила она хриплым, надтреснутым голосом, в котором слышался и стыд, и вызов, и отчаянная потребность быть услышанной.

Егорыч молча налил ей полстакана портвейна. Она выпила, и что-то в ней будто чуть-чуть оттаяло: щёки чуть разгладились, глаза засияли, как небо после грозы, и она стала разговорчивой, словно хотела выплеснуть наружу всё, что копилось годами.

— Мужа я сильно любила, и он меня, — сказала она, взглянув на Егорыча, внимательно изучая его лицо, будто искала в нём черты того, кого потеряла. — Заботливый был человек, дочку любил. Как перед Господом Богом говорю — хороший был человек… но пил. Помню о нём каждый день.

Слезинка сверкнула у неё на глазу и медленно покатилась по щеке, оставляя на коже тонкую, почти невидимую дорожку.

— А где он сейчас? — спросил я, невольно окидывая взглядом стол, будто он мог где-то здесь сидеть, живой, настоящий.

— Помер два года назад. Как сейчас помню: сел на стул и помер, — ответила она просто, без надрыва, и от этой простоты становилось ещё больнее.

— А это ваша дочка? — спросил я.

— Сродственница, — ответила она, улыбнувшись, но улыбка вышла горькой, как полынь.

— Сокрушаюсь, что ни разу не намекнула я ей о своей болезни, — вздыхая, промолвила Аннушка. — В самом деле, а зачем ей знать об этом? Водится она с одним парнем, но он пьёт… Думаю, такая же судьба её ждёт, как и меня. От яблони яблоко недалеко падает.

Затем она привстала и лёгкой походкой, почти как та юная девушка, пошла по узкой тропинке к дому, и в этом движении была попытка сохранить достоинство, попытку не дать боли полностью завладеть собой.

Егорыч посмотрел ей вслед.

— Чудны наши барышни, — произнёс он, закуривая очередную сигарету.

— Дочка у неё прехорошенькая! — сказал я, всё ещё надеясь, что она вернётся, что я снова увижу её, хоть на мгновение.

Но она не вернулась, и увидеть её снова не пришлось, о чём я очень жалел, потому что в ней была та самая надежда, которая нужна, чтобы жить.

Прошло лет пять. Судьба снова забросила меня в этот небольшой городишко, будто проверяя, смогу ли я вынести встречу с прошлым. Мы встретились с Егорычем. Он был уже не тот — без прежнего огня, без той бравады, которая когда-то заставляла его идти вперёд, не оглядываясь. В нём осталась только тихая усталость человека, который слишком многое повидал и теперь не знает, куда идти дальше.

— А не сходить ли нам в тот сиреневый дворик? — предложил я, улыбаясь, но улыбка моя была натянутой, потому что я уже предчувствовал, что ничего не будет как прежде.

Через четверть часа мы были там и душевно вели беседу на крылечке, но сиренью не пахло — её под чистую вырубили, и голые, обрубленные стволы стояли, как молчаливые свидетели чьей-то бессмысленной жестокости. Смотреть на этот запущенный двор было больно — он напоминал лицо человека, которого жизнь сильно потрепала.

С улицы доносился шум автомобилей, равнодушный и чужой, а в одном из сараев хрюкал поросёнок, добавляя этой картине ещё больше будничной, безжалостной реальности.

— Как поживаешь, Егорыч? — спросил я, а сам всё ждал, когда откроется дверь и выйдет та красавица с голубыми глазами, чтобы хоть на миг вернуть то ощущение чуда, которое я испытал тогда.

Дверь отворилась, но вышла женщина — неопрятно одетая, с помятым лицом и теми же голубыми глазами, которые теперь смотрели на мир устало и без надежды.

Я спросил, где хозяйка Аннушка и жива ли она.

— Она давно померла, — промолвила женщина.

— А вы кто будете? — спросил я, машинально поднимая стакан ко рту, хотя пить уже не хотелось.

— Я её дочка. Проживаю на законных основаниях, — ответила она и, хлопнув дверью, скрылась в тёмном коридоре, отрезав нас от прошлого одним резким движением.

Я был обескуражен, ошеломлён тем, как быстро и безжалостно время превращает цветок в колючку, как стирает красоту, оставляя только следы былого.

Я пошёл в направлении калитки, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота, и вечерним поездом уехал из этого города, увозя с собой не воспоминания, а осколки воспоминаний — острые, ранящие, но такие дорогие, потому что это было моё прошлое, и другого не будет.

Если хочешь, могу сделать акцент на какой-то одной линии: на горькой иронии судьбы дочки Аннушки, на увядании Егорыча или даже превратить часть этого текста в песню — например, с рефреном про сиреневый дворик, который остался только в памяти. Что ближе? ;