Равнодушие

РАВНОДУШИЕ

В сторожке было тихо, неуютно и грязно. Только жужжали мухи на окне да скреблись мыши под полом. Тяжёлый запах махорки мешался с запахом плесени, и казалось, что этот запах въелся в стены, в доски, в само время. Сквозь мутное стекло едва пробивался уличный свет, будто и ему было неловко заглядывать сюда.

Я сидел за столом и крутил диск старого телефона — просто чтобы услышать чужой голос. Когда на том конце отозвался приятный девичий голосок, я ухмыльнулся: «Какая диковинка!» Но радость была мелкой, почти стыдной, как будто я радовался не голосу, а тому, что хоть что-то ещё отзывается в этом глухом месте. На столе лежала груда старых газет; по ним ползала здоровенная зелёная муха, то и дело «кланяясь», будто читала заголовки, которых уже никто не читал.

Со стороны фермы доносились мужские голоса, галдёж баб на скотном дворе, тяжёлое, прерывистое мычание племенного быка и яростный лай собаки за стенкой. Звуки были привычными, будничными — они не предвещали беды, они просто были, как дождь или ветер.

Неохотно поднявшись, я потянулся, распахнул дверь и глубоко вдохнул сырой воздух. Потом не спеша поплёлся по пыльной дороге, перепрыгивая через навозные кочки. Небо было затянуто серыми тучами, влажный ветерок холодил лицо, но не приносил облегчения. По полям жёлтыми лоскутами светились усады — и эта тусклая, блеклая яркость казалась насмешкой над всем происходящим.

Мимо проехал конюх на порожней телеге, ругаясь себе под нос. За ним бежал маленький жеребёнок, виляя кудрявым хвостом, будто заметал следы. Снова донеслось мычание, потом треск дерева.

Я обернулся. Бык, охваченный яростью, огромным тяжёлым лбом прижал Ваньку к стене сторожки и волочил его, упираясь тупыми рогами. Глаза животного налились кровью, из широких ноздрей сочилась влага. Ванька был повержен: в его округлых глазах застыли страх и безнадёга — будто он уже понимал, что никто не придёт на помощь. Дверь, из которой я только что вышел, была открыта. Ванька выпал из объятий этого чудовища прямо в дверной проём — как сломанная кукла, безвольно и нелепо.

К месту сбежались мужики. Они толпились, курили и горячо говорили о случившемся, но в их горячности не было настоящего волнения — скорее азарт, любопытство, желание первым рассказать. Я подошёл к толпе и увидел на лицах мужиков нескрываемый интерес к произошедшему — такой, какой бывает у детей при виде драки. У Ваньки в голове шумело и звенело, руки и ноги дрожали, а он всё смотрел перед собой и ничего не понимал, моргая серыми, выпученными, округлыми глазами, словно телёнок, которого впервые вывели на незнакомую улицу.

— Ещё немного — и готов был бы! — сказал Колька, худой, костлявый мужик.
— Да ну, не помер бы! — возразил рябой, пиная ногой пустую консервную банку, словно играя в футбол.

В толпе стоял табачный дым, и долго мужики толковали о случившемся.
— Я первым увидел! — выкрикнул Шурка, швыряя в кармане широких штанов банку с махоркой.
— Что говорить о пустом, — поддержал другой, тот, что сосал леденец во рту. Он угостил всех леденцами, никто не возражал. У мужиков вздувались шишки на щеках, и это выглядело почти комично — если бы не Ванька.

— Ванька от глаз любопытных в сторожке спрятался! Человек он был скромный и незаметный, не высовывался в толпе, как некоторые. Сконфузился наш животновод! — проговорил маленький, сухонький мужичок и заржал на весь двор, открыв беззубый морщинистый рот.
— Да нет, это животное глупое и неразумное, ему рябушки нужны, без них ему тошно, поэтому он на Ваньку и залез! — сказал мужик с леденцами.
— Монашеская жизнь сделала его лютым, в стадо его надо! — добавил другой, с широким ртом и большими ладонями.

Ванька вышел с опухшими глазами и тихой, шаркающей походкой побрёл в коровник.
— Ванька у нас хороший животновод, в быках знает толк! — словоохотливо произнёс низенький.
— Пастухи его не берут — уж больно он бешеный и своенравный!

— Коровы — животное простейшее, а любят ласку. А этот, беда какой грубиян, без спроса в монастырь со своим уставом лезет, — сказал бригадир, подходя к толпе и протягивая руку мужикам.
— А бабы мне болтали, что захолодел Ванька, а он идёт мне навстречу, на меня зенки лупит, как филин.
— Верно, верно, он крепкий орешек, — произнёс Колька, продолжая сосать леденец.

Через несколько минут толпа разошлась, будто ничего особенного и не случилось. А Ванька скрылся за дворами. Ветер выл на все голоса, как на струнах, и в этом вое слышалось что-то отчаянное, будто сама деревня плакала, но никто не хотел этого слышать. Он глухо закашлялся и повалился в стог. Густая и мрачная тень заволокла его сознание.

Ванька умер в непогожую ночь, когда сыпал холодный мелкий дождь. Никто не спохватился о нём. Только на следующий день доярки обнаружили его тело. И даже тогда разговоры были короткими: кто-то перекрестился, кто-то сплюнул, и все разошлись по своим делам, потому что коровы не подоятся сами.

(Анатолий Котов)