Первая любовь

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Автобус качало из стороны в сторону по ухабам и ямам, люди болтались в салоне, как маятники на верёвках, и от этого становилось не по себе — будто весь мир сбился с ритма. Было душно, шумно, воздух пропитан потом и пылью, а ещё этим тяжёлым, въедливым запахом табачного дыма. Я сидел справа у окна и пытался спрятаться в убегающих пейзажах: волнистые поля, перелески, овраги — всё мелькало, рассыпалось и оставалось позади, будто я оставлял за спиной целую жизнь. Отец сидел слева, крепко держался за поручень и смотрел в даль чистым, пронзительным взглядом, будто хотел выхватить из горизонта своё детство и удержать его в ладонях. Потом его укачало, он задремал, очнулся, посмотрел на часы, снова уснул.

Он был невысоким, сутулым, с хитрым прищуром и вечно небритым лицом.
— Помнится, я последний раз был в Сергаче лет пять назад, — сказал отец, покосившись на меня. — Осталось километров пять, не больше. Скоро будем там. Чай хочешь, поди? — и потёр ладони, будто пытался согреть не руки, а саму эту поездку.

Водитель с обветренным, будто пересохшим лицом курил и ругался, часто сплёвывал в открытое окно, как в урну. Это бесило до скрежета в зубах.
— Прекратите чадить! В салоне маленький ребёнок! — крикнула женщина впереди — невысокая, в ярком платье, с рыжими волосами, похожими на пламя.

Слева у окна сидела молодая мама с острым, птичьим лицом, бледная, измотанная, с ребёнком на руках. Она тихо напевала:
— Баю, баюшки, баю…
И этот монотонный, усталый голос звенел в ушах, как натянутая струна.

На сиденье рядом с водителем устроилась полная женщина с неподвижным взглядом и золотыми зубами, которые сверкали, будто она всё время улыбалась, даже когда сердилась.
— Какая манера у тебя! — обратилась она к мужику слева — маленькому, толстенькому, с залысинами, видимо, её мужу или давним знакомым.

Я снова отвернулся к окну. Пейзаж мелькал, как кадры старой плёнки: деревня в один порядок пронеслась вдоль холма, а на тропинке женщина с ведром остановилась, сгорбившись, и долго смотрела нам вслед, будто знала что-то, чего не знали мы.

— Скоро будем в Сергаче, — прошептал отец мне на ухо.

Автобус резко качнуло вперёд, люди заохали, кто-то выругался. А потом я увидел то, от чего внутри всё оборвалось: на обочине, в луже крови, лежал паренёк с разбитой головой. Его тело в измятой одежде казалось каким-то неживым, будто тряпичная кукла, выброшенная на обочину. В пяти метрах валялся мотоцикл, и переднее колесо ещё медленно крутилось, как будто не хотело верить, что всё кончено. Рядом стояла бортовая машина, двое мужиков кричали, махали руками, решали, как загрузить тело. В салоне поднялся гул, охи и ахи, кто-то перекрестился.

— Жалко парнишку… Не жил ещё, — тихо сказал отец, глянув на меня.

Город показался внезапно: очертания домов, поезд, тянущийся вдоль полотна, как верёвка, и резкий гудок тепловоза, от которого по спине бежали мурашки. Автостанция. Люди сновали туда-сюда, будто муравьи, потерявшие тропу.

Мы оказались здесь впервые, и для меня всё было новым, острым, почти болезненным. Я расправлял плечи, озираясь по сторонам, жадно впитывая каждую деталь: шершавую штукатурку вокзала, запах угля и железа, голоса, сливающиеся в гул.

Женщина с ребёнком тяжёлой, усталой походкой пошла к кассе. Дама с золотыми зубами и её спутник сели в машину и скрылись за поворотом. Нам предстояло ночевать на вокзале, терпеть все эти вокзальные неудобства, но мне было не страшно — мне было интересно, будто я стоял на пороге чего-то большого.

В полупустом зале напротив меня сидела пожилая женщина с седыми волосами и аккуратной причёской. Она вязала, ловко орудуя спицами, её натруженные руки двигались уверенно, будто знали, что делают, даже если глаза уже не видели узора. Отец, переваливаясь с ноги на ногу, направился в привокзальный ресторан, и тяжёлая дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. А мне он сунул полбатона тёплой, ароматной колбасы и горбушку свежего чёрного хлеба.

— Ешь, сынок, ночь долгая, — сказал он, и в этом «сынок» было столько тепла, что оно тут же столкнулось с холодом вокзала и рассыпалось на тысячи крошечных искр.

Я не торопился, жевал, чувствуя, как все взгляды в зале будто прилипают ко мне. Слева сидел мужик с густыми, нахмуренными бровями и время от времени косил на меня глазами, будто подозревал в чём-то. Горький запах табака снова подбирался к горлу, душил.

И тут всё изменилось.

К пожилой женщине подбежала девушка — весёлая, беззаботная, с тонкой талией и стройными ногами в светлом платьице.
— А мы ехали в автобусе с вами! Только мы сидели сзади! — сказала она звонко, а потом посмотрела на меня — прямо, пристально, и этот взгляд будто пробил дыру в моей груди. Она глубоко вздохнула, будто только что вынырнула из воды.
— Бабушка, я, кажется, хочу кушать, — проговорила она, наклоняясь к старушке.

Мне вдруг показалось, что я разбудил аппетит у всего зала: люди потянулись к сумкам, шуршали пакетами, доставали еду. А я смутился, перестал есть, стал торопливо складывать остатки в сумку, будто стыдился того, что вообще могу есть, когда она рядом.

Она заулыбалась — широко, искренне, открыв белоснежные зубы, и её большие глаза засветились, как два фонаря. И тут я понял: она не просто улыбнулась мне — она разрешила себе меня заметить.

Несколько мужиков поднялись и ухарской походкой пошли к буфету, но я их почти не видел. Я смотрел только на неё: на её небольшой рост, на красивое личико, на голубые глаза, в которых отражался весь этот вокзальный полумрак и какой-то особенный, свой свет. Она с облегчением откусила печенье и сквозь зубы цедила лимонад, и даже это было для меня каким-то откровением.

Я погрузился в раздумья, теребил подбородок, пытался собрать мысли, но они рассыпались, как песок. Часами я слышал шорохи, вздохи, едва уловимые разговоры бабушки с внучкой. Потом она заснула, было уже поздно, и вокзал стал тише, будто выдохнул. Я тоже задремал и не заметил, как прозвенел звонок. Пассажиры ломанулись к двери, как волна.

— Наш поезд отходит через пять минут! — она стояла неподвижно, платок на шее, сумка в руке, и голос её звучал так, будто она пыталась удержать время.

Я, заспанный, едва разглядел её: загорелые руки, тонкие изящные пальцы, и вдруг мне показалось, что если я сейчас не скажу хоть слово, то навсегда потеряю что-то очень важное. Но слова застряли в горле.

Её город представлялся мне сказочным, особенным, как и она сама. Эта мимолётная встреча ударила по сердцу, как вспышка. Я почувствовал себя одновременно живым и бесконечно одиноким — будто мир стал огромным, а я в нём маленьким, и единственное, что имело значение, — это она.

Я ходил по вокзалу, всматривался в лица пассажиров, будто надеялся снова увидеть её взгляд. Что это было? Я не знал. Я долго сидел с закрытыми глазами в кресле, не желая шевелиться, боясь спугнуть это чувство. Мне хотелось навсегда остаться в этом состоянии — ощущать тот зыбкий, едва уловимый аромат её духов, который будто впитался в воздух вокзала.

Она надолго осталась в моей памяти. Не как случайная попутчица, а как первый настоящий свет, который я увидел в этом мире. И с того дня я знал: впервые я влюбился. И эта любовь была такой острой, что даже воспоминание о ней обжигало.

  (Анатолий Котов)