Штосс - продолжение повести Лермонтова

В штате Вермонт весь день моросил осенний занудный дождь.

Лукас Лермонтов-Салмон сидел в своём рабочем кабинете, и в который раз перечитывал "Штосс".
Повесть его троюродного деда, Михаила Лермонтова, давно уже перестала быть для него просто классикой русской литературы. В ней оставалась семейная загадка, дошедшая до него через поколения.

Салмон никогда не был в Петербурге, но благодаря лермонтовскому слову отчётливо представлял себе этот сумрачный город XIX века в сырое ноябрьское утро: мокрый снег, падающий хлопьями, грязные тёмные дома и Кокушкин мост.

В этих мрачных декорациях жил одинокий художник Лугин, страдавший от странного и тягостного недуга: лица всех людей казались ему жёлтыми.
Ещё до переезда в злополучную квартиру, что в Столярном переулке, он тщетно пытался выразить на холсте свой идеал — снова и снова начинал писать прекрасную женскую головку, но всякий раз бросал, не в силах передать ту задушевную, чистую красоту, что жила в его воображении.
И только на новом месте этот образ внезапно ожил: каждую полночь, вслед за загадочным старцем, требовавшим игры в штосс, в комнате возникал женский полупрозрачный силуэт с тем самым ликом, который художник мечтал запечатлеть. Она всегда находилась подле видения и исчезала вместе с ним.

Единственной целью Лугина стало желание вырвать из власти жуткого игрока эту пленительную незнакомку, которая смотрела на него, и, казалось, говорила: "Спаси меня! Я буду твоя, во что бы то ни стало! Я тебя люблю".
Но ночь за ночью Лугин проигрывал в карты, всё глубже погружаясь в пучину отчаяния.

Рукопись Лермонтова обрывается на самом пике — в момент, когда у проигравшегося художника не осталось ничего, кроме собственной жизни и души.

В этот дождливый вечер Лукас особенно долго задержался на последних словах текста.
- А почему бы мне не дописать это произведение? - он пробежал пальцами по клавиатуре. — Вот с них я и начну.


...Он решился.
 
Около полуночи дверь в пустую гостиную вновь отворилась настежь, и в ней показался старик в полосатом халате и туфлях. Его серые, мутные глаза, обведённые красной каймой, на этот раз выражали уверенность: исход этой ночи для него был уже решён.
Сев за стол напротив Лугина, он вынул из-за пазухи две колоды карт и положил одну перед ним, другую перед собой.

— У вас больше нечего поставить на карту, — произнес он с ядовитой ухмылкой.

— Есть. Моя душа... и жизнь.

- Ну что ж. А что у меня, вы уже знаете.
 
- Мечите.

Старичок стасовал карты, срезал и стал метать.

Лугин протянул руку и вытащил карту из колоды...



Лукас нажал клавишу "Delete" и стёр только что напечатанную им строчку.

— Нет, не то... Если судить по всему, что Лермонтов успел сказать и чего не сказал, развязка представляется почти неизбежной: Лугин должен проиграть.
Смерть или сумасшедший дом — вот, пожалуй, два варианта, которые прежде всего, приходят в голову тому, кто попытается дописать эту повесть. Да и время, когда она писалась, как будто требовало именно такого.
И всё же... Почему непременно так?
Вероятно, что дело тут вовсе и не в Лугине, а в дочери Штосса. Это беззащитное создание стало жертвой дурного характера отца. Она мечтает освободиться из его плена к настоящей жизни.
Разве мог мой дед желать гибели невинной душе?
Однако фраза "Он решился" явно относится к Лугину. На что же мог он решиться? Этого мы не знаем.
Выходит, писатель оставил нам самое главное — возможность выбрать собственный ответ? Вряд ли он случайно остановился там, где всё ещё могло быть иначе.
Да, я предложу свой финал.


... Лугин сидел в своём глубоком кресле, охваченный внутренним лихорадочным состоянием, и ждал наступления ночи, которая должна была решить его участь — и может быть, навсегда. Его бросало то в жар, то в холод; голова болела; звенело в ушах.

Внимание его, помимо воли, приковывал портрет человека азиатской внешности, висевший напротив. Его тёмное лицо сохраняло зловещую усмешку, с которою оно преследовало Лугина весь последний месяц. Казалось, изображение неотступно следит за ним, терпеливо ожидая развязки.

Последние лучи заходящего солнца упали на холст, и тот как будто ожил.
Лугин вздрогнул: ему почудилось, что усмешка исчезла. Теперь, в жёлтом свете, проступило нечто похожее на удивление, и даже испуг.

Художника внезапно осенила мысль — странная, почти безумная, но с такой ясностью, что от неё уже невозможно было отделаться. В памяти всплыл этот жёлтый цвет, так долго мучивший его:

"Может, это было предупреждение... или подсказка? Этот солнечный луч... И выражение его лица. В жёлтом свете оно будто лишилось прежней силы. Неужели то, что даёт всем жизнь, губительно для этого чудовища? И как я не замечал раньше: на самом полотне ведь нет ни капли жёлтого цвета!"

От этой неожиданной догадки горячая волна обдала его с ног до головы, и он вскочил с кресла.

— Я знаю, что делать!

До полуночи оставалось немного времени.

Он решился.

Лугин быстро подвинул к освещённой стене два мольберта: на один установил свой неоконченный женский этюд, а на другой — снятое со стены полотно. Затем с отчаянной поспешностью начал растирать и готовить краски, отбирая самые яркие, чистые, золотые и янтарные тона.

Около полуночи дверь в соседнюю комнату вновь отворилась, и на пороге показалась знакомая фигура старика в полосатом халате и туфлях без задников. Его серые, мутные глаза, обведённые красной каймой, были полны мрачного предвкушения: он уже знал участь своей жертвы.

Сев за стол напротив Лугина, гость вынул из-за пазухи две колоды карт и положил одну перед ним, а другую — перед собой.

— У вас больше нечего ставить.

— Я не стану играть по вашим правилам! — твёрдо сказал Лугин.

— Сыграете, — проскрипел хозяин, не сводя с него мёртвого взора. — Сыграете.

Этот леденящий взгляд парализовал волю Лугина. Голос дрогнул, заготовленные слова застряли в горле, а прежняя решимость испарилась, уступив место тяжелому оцепенению.

— Мечите, — безнадёжно прошептал он.

Тот сноровисто сдал карты, срезал и стал метать.

Словно заворожённый, Лугин безвольно протянул руку к колоде. Но не успел он вытащить карту, как за спиной раздался то ли вздох, то ли тихий, полный тоски возглас.

Сделав над собой невероятное усилие, он обернулся —  магические чары тут же утратили над ним власть, и тяжелый морок рассеялся.

А Лугин увидел грустное, но такое родное лицо той, которую уже любил всем сердцем и которая теперь молила его о спасении.

Резко поднявшись, он шагнул к мольберту. Едва кисть, густо обмакнутая в жёлтую краску, оказалась в его руке, как сидевший за столом старик беспокойно зашевелился: он то вытягивался, то расплывался, словно дым от погасшей свечи.

Первый мазок коснулся холста, перечеркнув изображение яркой полосой. С остервенением художник продолжал закрашивать картину до тех пор, пока роковой образ окончательно не исчез под густым жёлтым слоем.

Услышав странные звуки, похожие на сухой шелест листьев, Лугин взглянул на старичка: тот уже не сидел, а то ли стоял, то ли висел в воздухе, пытаясь дотянуться до него своими пальцами, которые неестественно удлинялись. Тело его истончалось, теряло объём и плотность, а хриплый голос превратился в жалобный, едва слышный стон. В глазах не было уже той таинственной власти, которая лишала Лугина воли, — теперь в них застыл лишь отчаянный, дикий страх.

Удивительным образом жёлтая краска на полотне мгновенно высохла и осыпалась на пол мелким порошком, увлекая за собой и прежнее изображение. Картина осталась совершенно пустой.
В ту же секунду призрак исчез.

Лугин посмотрел туда, где ещё недавно стояла печальная пленница, но там витало лишь лёгкое, прозрачное облачко, быстро растаявшее.

Однако на этот раз он запомнил её черты и принялся за то, что у него никак не получалось: точными, вдохновенными мазками он возвращал лицу жизнь, румянец и тепло, делая взгляд яснее, а черты — мягче и нежнее.


После этой страшной и спасительной ночи Лугин погрузился в долгий, исцеляющий сон. Когда он открыл глаза, его охватила невероятная лёгкость — словно с него сняли тяжёлый груз, давивший на плечи долгие годы.

Подкрепившись обедом, вернувшим ему бодрость, художник впервые за весь этот долгий месяц почувствовал охоту выйти из дому.

Перед уходом он несколько минут любовался удачно написанным портретом и твёрдо решил, что ни за что его не продаст.

Яркое зимнее солнце заливало Столярный переулок, искрясь на замёрзших водах Екатерининского канала.
Проходя по Невскому проспекту мимо небольшой, уютной лавки художественных принадлежностей, Лугин, повинуясь какому-то невольному, но приятному порыву, толкнул тяжёлую дверь, отозвавшуюся тонким звоном колокольчика. За дубовой стойкой стояла девушка.

Молодой человек замер, не в силах перевести дыхание: на него смотрели именно те ясные глаза и он узнал те самые благородные черты, которые так вдохновенно изобразил.

Девушка, взглянув на посетителя, вдруг вздрогнула, словно узнала его, а потом слегка смутилась.

— Что-то желаете? — спросила она и, немного помешкав, тихо добавила: — Мне показалось... мы знакомы?

— Теперь — да, — ответил Лугин.


Поставив точку, Лукас Лермонтов-Салмон откинулся на спинку кресла.
Перечитал написанное от начала до конца — и ничего не стал менять.

А за окном всё так же продолжал идти дождь.