Шоссейка

ШОССЕЙКА

Выйдешь на шоссейку к Борисовской будке — и будто попадаешь в застывший мир. Вправо посмотришь — дорога серой лентой уходит в сторону Липовки; влево — тянется к Верхнему Талызино. Вокруг тихо, глухо, скучно: лишь изредка кто-нибудь пройдёт или проедет в сторону Ратманово.

Будка мала и полуразрушена; на крыше буйно растёт бурьян, а вокруг стеной стоят лопухи да седой ковыль. Из кустов вылез кобель, задрал ногу, справил своё дело, потом высунул розовый язык, часто задышал и насторожённо кидал взгляд по сторонам.

— Иди, леший, отседова! — прикрикнула бабка — маленькая, сухонькая, с узелком в руке.

— Либо мне мерещится, либо идёт автобус, — проронил низенький мужик в поношенном пиджаке, с папироской в зубах.

— Ну да! — буркнул кто-то из тени.

Проехал порожний грузовик, громыхая бортами; он оставил после себя столб густой пыли и едкий запах гари. Бабка перекрестилась, согнулась в три погибели и, зорко прищурив глазки, смотрела вдаль. Её клонило ко сну; ветерок сонно шуршал в траве, будто убаюкивал округу.

— Портится погода, дождик теперь на пользу хлебам, — сказала старушка, поправляя платок на голове. Она посмотрела на меня внимательно, приложив тёмную ладонь ко лбу, словно хотела разглядеть что-то важное.

— Сынок, ты чей будешь?

— С Ратманова я, — ответил я, не глядя в её сторону: закуривал, пялясь на дорогу. Небо то и дело заволакивало белыми облаками, будто кто-то неспешно натягивал пелену.

— Весь огород ноне картошкой засеяли, зятёк приезжал, помогал, сердешный, — проговорила старуха, поправляя косынку. И вдруг вытерла краешком платка красные, со слезами, глаза.

На меже пестрели разноцветные полевые цветы. Бабка задумчиво стала рвать их, тяжело сгорбившись. Нарвала большой букет и теперь радостно тискала зелень в мозолистых руках.

— Порадую дочку! — искренне улыбнулась она. — Муж у неё очень угрюмый человек, не разговорчивый — бука букой, как пенёк, но работящий. — Она помолчала, будто взвешивая слова, и тихо добавила: — Мне кажется, она с ним несчастлива.

Прищурив глаза, бабка вдруг заулыбалась, будто спохватилась:

— А так — не драчун, не пьяница, смирный и покладистый, как валенок! Святый боже, святый крепкий! Грех говорить-то о людях плохо! Бог милостив! — сказала она, вытирая рот сухими тёмными руками. — Ты тоже, смотрю, не разговорчивый. Модно, что ли, нонче молчать?

— В избе-то одной тоскливо: сидишь целый день у окна да мух давишь от нечего делать. Всё бывало переделаешь, с мужем с покойным накалякаешься, глядя на его портрет. Тоже угрюмый был, фронтовик, войну прошёл, награды имел… За окном — ни одной души не видать. Скучно одной-то. Нюрка, соседка, прошлой зимой померла. С ней-то было повеселее: сидели вместе на лавочке, лясы точили допоздна. Царство ей небесное, безвредная была старуха.

Она аккуратно потрогала узелок и прижала его к груди.

— Пирогов везу внучатам. Двое сыновей у них, погодки.

Бабка снова перекрестилась и вытерла края губ пальцами. Гремящая телега проехала неподалёку, и зной будто стал ещё гуще. Суховей пронёсся вдоль шоссейки, взметнув пыль и заставив траву склониться.

— Думаешь о детях: вдруг приедут в гости, навестят… — тихо проговорила старушка, поглядывая по сторонам, будто сама себе признавалась в самой тихой надежде.

— А вона и автобус! — крикнул мужик в пиджаке, выбрасывая папироску на землю и затаптывая её ногой.

— Любить детей и ехать к ним в гости — это большое счастье, — сказала бабка, усаживаясь поудобнее на сиденье.

Автобус качнуло, он тронулся, медленно набирая ход.

— С Богом! — проронила она тихо, глядя в окно, пока дорога снова не стала серой лентой, уносящей её прочь от пустой шоссейки.


(Анатолий Котов)