Глава 6. На краю Гибели

Чудеса, да и только! Вот это цирк! Куда они все подевались? Да плевать куда! Хоть к Назбраэлю на рога! Главное, что я смог! Смог–таки добраться Гадюкой до верткого Бингса Флаерса! Теперь Безымянный не отвертится, расскажет, где искать осколки Светочи! Держись, Эмилия, скоро, очень скоро мы соберем всю Светоч (кусочек к кусочку!) и вернем тебе твою красоту!
Улыбаясь во весь рот, я подобрал Лик Эбенового Ужаса и… Ага, миниатюрная бутылочка с Бодросом. Возьму ее, чего уж там. Когда я коснулся тары, она зарделась, и, как и мешочек Софи, выросла до своих обычных размеров. Ну, хм?
Еще не начиная обмозговывать все то, что в Гривирдане имело место быть (успеется), я отправился к Фридлейф и Брюму.
Мои глаза…
Они заболели…
Ничего не понимая, я сощурился и часто заморгал… Что это?
В перчатке стали проступать светящиеся контуры. Сводясь в знакомую мне конфигурацию, они постепенно гипостазировались. Продолговатая шкатулка, с тальковыми стеночками и болотными иероглифами, один вид которых заставлял меня трепетать, бесшумно приподняла свою фасетчатую крышку. Из Путаницы, шкатулки–перехода в Анкарахаду, вышел дымок. Он опустился к плитам и там, сгустившись, обратился Бракарабрадом – отшельником Серебряной Росы, одним из трех помощников (еще есть Ансельм Грэкхольм и Шорох), приставленных ко мне Праматерью, для воплощения Ее Цели (какой – мне пока никто сказал). Бракарабрад – это высший паук из Гамбуса, умеющий принимать людскую личину. Я спас его дочь Пастасараму из–под ножа доппельгангера Импрет, и за это, он, умирая, проникся ко мне глубокой симпатией, и связал меня и себя Обрядом Нити – так Бракарабрад теперь всегда знает, где я нахожусь. Рифф усмотрела в этом пользу. Для Себя и… возможно меня? Неважно. Когда Бракарабрад погиб, Праматерь не пустила его сразу в Анкарахаду, но приблизила к Себе, чтобы потом назначить мне в услужение. Ныне, Бракарабрад предстал передо мной в виде высокого однорукого мужчины (вторую ему отрубил Укулукулун Тобольдо зачарованным мечом Губителем Живых и Мертвых) лет пятидесяти восьми, с выразительными синими очами и седоватыми волосами. Тепло глядя на меня, он, закованный в доспех, аккуратно снял с плеча квадратную торбу.
– Бракарабрад!
– Калеб! Король! Час пробил! Твои глаза полнятся Небесным Взором! Ее Лазурью! – возгласил паук. – Праматерь, через Ансельма, зовет тебя в Ее Анкарахаду! Рифф подготовила твое тело. Теперь ты можешь войти в Анкарахаду и не истлеть в Ней. Конечно, тебе нельзя находится в Анкарахаде постоянно, потому что ты не арахнид, и ты живой. Но рамки времени для тебя в Анкарахаде ныне увеличены.
– И когда же я должен… явится в Анкарахаду? – сглатывая противный комок в горле, спросил я.
– Немедленно. «Так» Праматерь сказала Ансельму, – сразу ответил Бракарабрад.
Я кивнул на храпящего Брюма.
– У меня здесь друзья. Я не могу оставить их. Они беззащитны.
– Я встану на их стражу, – объявил отшельник Серебряной Росы, постучав по своей узорчатой булаве. – Со мной твоих подопечных никто не обидит.
– Это здорово. Однако. Как же мне попасть в Анкарахаду?
– Чтобы войти в Рай нашей Праматери, первое, что необходимо сделать – мысленно позвать Путаницу. Тут она уже и так с тобой. Затем, когда она возникнет, сказать: «Яви мне себя Анкарахада!»
– А, что говорить, если мне понадобится возвратиться обратно в наш мир? Как я понял длительное пребывание в Анкарахаде – опасно для меня.
– Все так, король. Чтобы сойти с Небес Рифф сюда, обратно, надо молвить так: «Верни меня назад, Анкарахада!».
– Это все?
– Другие нюансы тебе расскажет Грэкхольм.
Я вновь поглядел на безмятежные лица Фридлейф Аторэ и Малыша Брюма. Они спали. Мне бы тоже не помешало проспаться день–другой. Поесть, попить, да? Или хотя бы помыться (где?). А вот и нет. Рифф мои нужды мало заботят. Вернее, совсем не заботят. Она призывает меня в Анкарахаду, и я обязан повиноваться Ей. Без промедлений и любых колебаний. Я – Ее архонт. Несгибаемый, стойкий, упорный. Только такой. Потому что слабых, хилых и усталых Рифф презирает и без всяких сожалений уничтожает. Мне дорога моя жизнь, а это значит, что я буду соответствовать высокой планке архонта и ставленника Дома Шелка. Иначе меня настигнет смерть.
Но если по–честному, то мне еще повезло. Рифф не взывала ко мне аж с того момента, как я победил Укулукулуна на Максигалдоре… Так что прошло довольно много времени. Пора, как говорится, и честь знать!
Как хорошо, что «она» мне подвернулась…
Выдернув из бутылки Софи пробку, я глотнул Бодроса.
Невообразимый напиток, вкусовая гамма которого, состояла из сладости, солености, холода мяты и жара специй, сразу взбодрил меня! Утомление и недомогание, словно миражи, как что–то, ко мне не относящееся, ретиво уступили место энтузиазму, ясности ума и свежести сил. И почему я, знаток без, малого сотни, алхимических рецептов, раньше никогда не слышал о такой замечательной штуке, как Бодрос? Потому что Бодростевельник произрастает только в Мире Тьмы? А? Ладно, разбираться с этим буду потом.
Улыбнувшись, я сказал:
– Яви мне себя, Анкарахада!
Меня затянуло в Путаницу. Переход из Гривирдана в Анкарахаду, я бы сравнил с любопытным феноменом, притягивающихся друг к другу магнитов. Когда я, сознание–импульс, появился в пространстве вне времени, меня тут же обнаружила некая Сила. Она окутала меня своим покровом и, через все миры и Вселенные, потянула ровно в ту Точку, в которой мне надлежало оказаться. Само путешествие заняло секунду, а может и того меньше. Никаких ощущений, кроме как легкого головокружения, я тоже не испытал. Меня будто бы вытряхнули в залитый блеском, широкий зал.
На потрясающей мраморной мозаике, тут и там, вздымались неохватные колонны. Их выпуклые и изогнутые архитравы, удлиненные и короткие, самым чудесным образом сходились в арочные композиции. Кое–где примостились объемные горшки с низкорослыми деревьями. Мебель тоже здесь имелась; громадные столы, кресла с вычурными спинками и подлокотниками, диваны из серой кожи, разлапистые комоды и отдельные стеллажи с книгами и какими–то диковинными предметами. В нишах царственно восседали червлёные канделябры, ютились небывалой красоты статуэтки или лежали свернутые в рулон бумаги, повитые разноцветными ленточками. Красный, с золотистым ободком ковер крупной ворсы, на котором я возник, уводил к овальному своду без дверей, за которым разостлался циклопический балкон, обрамленный затейливой балюстрадой.
Подле меня находились двое.
Человек – Ансельм Грэкхольм; Брюнет, без определенного возраста – не молодой и не старый, сутулый, долговязый, с морщинками у век, гладко выбритый, и с тонкими губами. Весь его внешний вид – мимика, жестикуляция, манера стоять, все противоречиво. Он неуловимо меняется. То, словно бы томится от скуки, то, как бы весь обращается в «интерес». То присматривается к обстановке вокруг, то резко «уходит» в самого себя. Ансельм единственный во всей Анкарахаде «слышит» Голос Рифф. Через него Праматерь «говорит» мне Свою Волю. В младенчестве погибший на Земле, выросший у «ног» Бога, измененный Им (Ею) и оттого весьма странный, он всего одной чертой походит на своих сестер – яркими и добрыми зелеными глазами. На Ансельма одета легкая туника свободного кроя, с поясом, еще тугой шарф у горла и сапоги.
Паук – Шорох, книгочей и хронист, претор Анкарахады – он значимая фигура в Рае Праматери. Как и Бракарабрад, Шорох относится к особой касте арахнидов, способных принимать гуманоидную форму. Вопрос. Много ли таких как он? В Анкарахаде – да. На Испытании, когда я и Укулукулун бились за звание архонта, Максигалдора – арена–амфитеатр, была до отказа забита зрителями подобными ему, Шороху. Однако за Анкарахадой, сколько я встречал пауков, помимо Бракарабрада, умеющих говорить, мыслить и тем более в «кого–то» превращаться? Никого. Шорох – уникален. Сейчас он выглядит, как уродливый карлик. У Шороха мелкие ручки, кривые ножки и гипертрофированная грудная клетка. Его раздутую, несоразмерную короткому телу голову покрывают проплешины и коричневые пигментные пятна разной величины. Однако самое выразительное в Шорохе – его лицо. Скособоченное, все в оспинах и голубоватых сосудах, оно смахивает на трухлявый пень, изъеденный древоточцем. Смотря исподлобья васильковыми глазами, Шорох при этом морщит свой нос. Одежда у арахнида неприметная – рубашка, заправленная в штаны, ботиночки и плащ – все цвета темного шоколада.
– Король Анкарахады! – неуклюже кланяясь, взвизгнул Шорох. – Ансельм! Жрец–приемыш нашей Мрачной Праматери послал за тобой Бракарабрада! И ты ту–у–ут! Ту–у–ут! (последние слова Шорох будто бы пропел)
– Калеб, архонт, – вкрадчиво сказал Ансельм, легонько пожав мне ладонь (ее протянул ему я. С Шорохом я тоже попытался так поздороваться, но тот на мою вытянутую перчатку никак не отреагировал). – Праматерь сказала мне, что тебе пора начать плести Ее Паутину.
– Узор! Узор!
– Что мне надо сделать? – не без напряжения в голосе спросил я.
– Давай присядем. Там, на балконе, – предложил Ансельм.
Выйдя из помещения, я, Ансельм и Шорох разместились у самого портика, заняв кресла, богато украшенные драгоценными камнями и перламутровыми вставками. С балкона, как бы выпирающего из цитадели–горы, открывался умопомрачительный, захватывающий дух, пейзаж. Максигалдора была прямо под нами, а дальше от нее, влево, вправо, в бок, раскинулись сады и площади, среди которых дыбились невероятно огромные серебристые сооружения–башни. Самые высокие из них полукольцом, по набережной, огибали морской, фантасмагорический залив черничного оттенка. Волны, накатывающие на причалы, впитывали в себя мягкий свет, излучаемый голубовато–красным, безбрежным, спокойным небом. Я вдруг осознал, почему те, кто лицезрел Анкарахаду еще при жизни лишались зрения – Рай Праматери божественно красив и оттого, своей сжигающей пульпой идеала, опасен для смертных. Не дав мне ослепнуть, Рифф сделала для меня исключение. Я благодарен Ей за это.
Кончиком пальца Ансельм дотронулся до Путаницы, которую я все так же держал в руках.
– В Анкарахаде, да и где–бы то ни было, тебе, король, не надо, чтобы она постоянно была на виду. Повели Путанице «пропасть».
– Да?
– Попробуй.
Я пожал плечами и, глядя на шкатулку, мысленно произнес: «Оставь меня». Обратившись белым дымом, Путаница спустя мгновение растаяла в воздухе.
– Путаница с тобой. Она всегда при тебе, хоть ты ее и не видишь. Это подарок Рифф. Когда ты «позовешь» ее – она вновь станет осязаемой.
– Удобно.
– Это еще не все, что я хотел поведать тебе о Путанице, – промолвил Ансельм, бесстрастно уставившись на меня глазами–изумрудами (у него они одни такие в Анкарахаде! И только у Укулукулуна были рдяные!). – Путаница – это куда «больше», чем просто туннель, приводящий тебя в Анкарахаду, мой король. Она – творение Рифф. Выдумка, воплощенная гением. Запредельным разумом. Ты знаешь, Калеб, что паукам свойственно вить паутины…
Скорчив веселую гримасу, Шорох дернул себя за вихор… и не волосы то он уже вытягивал из головы, но белесую нить!
– Прилежные! Податливые! Ползучие! Приятные нам, ненавистные врагам! Оплетем и перевяжем! Свяжем, высосем, откинем!
Ансельм нахмурился, ухмыльнулся, потом расслабив мышцы лица, продолжил говорить:
– Шорох прав. Прилежные и податливые. Есть Великая Паутина, архонт, Анкарахада и Лаанхакада – это Ее центр. Анкарахада – вверху, Лаанхакада – внизу. Но все паутины, малюсенькие или соразмерные каньону, океану, или даже бесконечности, в представлении человека, к чему–то да крепятся, верно? Загустевший, клейкий сок, ставший основой всех миров, всего Пространства, берет свои начала–нити, в том числе, и из Путаницы.
– Ого! И что? – выдохнул я.
Мне было интересно слушать Ансельма. Такие разговоры я люблю.
– Праматерь – Бог. Она – Вседержитель. Ее Великая Паутина «везде». По Ее указанию Путаница может оказаться в любой точке Бытия – в прошлом, настоящем, или в будущем. И ее владелец – вместе с ней.
– Значит, я могу, ну, предположим, перенестись лет на триста назад, да? Как «ей» надо сказать? «Путаница, поверни годы вспять и доставь меня туда–то, туда–то?» – взволнованно воскликнул я. – Какой шифр–слово? Или подоплека в чем–то другом? В иных спиритических манипуляциях? В каких?
Подержав глаза закрытыми, Ансельм ответил:
– Рифф ведомо твое страстное влечение. Твоя жажда изменения. Она одобряет это. Спрашивая меня, мой король, ты думал о своих родителях. Ты хочешь защитить их. Чтобы они остались живы. Чтобы их не убили в твой день рождения, тридцатого Солнцецвета.
– Именно так, – не стал отнекиваться я. – И?
– Для Путаницы нет преград! Нет заслонов и стен! Для нее – все дыры, а дыры – это входы и выходы! Лазы, проходы и отверстия! – возгласил Шорох, наматывая на локоть свою нить (со стороны это выглядело жутковато). – Путаница была предназначена для Кьюбирга! Для первого Ею выведенного арахнида с двадцатью лапами! Я книгочей Праматери! Я знаю! И для Бланзинсайруса! Для второго ее паука с черными клыками! Для архонтов древности! И для тебя тоже! Но меньше! Куда в меньшей степени! Не так, как для Кьюбирга, и не так, как для Бланзинсайруса! Ты – архонт Дома Шелка, ты король Анкарахады и Лаанхакады, но ты «казус», не арахнид, не «прядильный» и тебе не посильно проделать с Путаницей «то», что было бы «необременительно» им – первенцам нашей Притязательной Рифф! Как ни крути! Как ни верти! Как ни прокручивай!
Когда Шорох замолчал, Ансельм произнес:
– Потенциал Путаницы – безграничен. И ей подвластно не только то, что ты желаешь. При определенных условиях… Хм. Так вот. Для нее нет ничего «непозволительного». Почему? Энергия. В ней лежит принцип созидательности Путаницы и ее взаимодействия с Великой Паутиной. Из энергии Большого Взрыва родились Сами Вседержители. А потом из энергии, из ее трения и распада, сформировались вещества – камень, вода, биомасса. Энергия – это первооснова. Она пластилин, из которого можно слепить власяницу, верстак, сандалии, кирку или мыслящую тварь. Путаница, Калеб. (зрачки Ансельма подернулись слезами обожания) через нее ты прикасаешься к своему Богу. И твой Бог может абсолютно Все. Загвоздка лишь в том, что ты, мой архонт, не настроен на Путаницу соответствующим образом. И ты не сумеешь, пока, сегодня, завтра, послезавтра, или через сто лет воплотить свою мечту в реальность.
Ансельм рассеянно махнул рукой.
– В принципе, это только мое мнение. Оно ошибочное, или близкое к правде. 
Меня била дрожь… Мама, папа… Я вас спасу! Я приду к вам! Я сам встречу тех… тех… мерзавцев на нашем пороге! И не будет ваших могил и меня ревущего подле них! Никто не отнимет вас у меня! Никто и никогда!
– Как? Как мне установить «такую», необходимую для «этого», связь с Путаницей?!
– Калеб, ты архонт – повелитель всех пауков всех Вселенных, но ты, как и я, всего лишь человек, – улыбнувшись, сказал Ансельм. – Чтобы ты возник в прошлом, подле своего дома, где ты жил с дорогими тебе людьми, твоего я, твоей нынешней энергии–формы – не хватит. Попытайся, конечно, хотя бы для собственного успокоения, отдать Путанице приказ вклинить тебя в уже «свитую» Паутину. Но, мне кажется, это будет сравнимо с тем, как если бы пробовать воспламенять мокрую тряпку от еле тлеющего уголька.
Ансельм обхватил пальцами подбородок.
 – Сейчас твои «возможности» несущественны, мой король, но Праматерь нашла в тебе «ресурс». Она раскрепостила его, настолько, насколько это было допустимо, так чтобы он сразу не погубил тебя. И этот ресурс, это пламя, цветок, если угодно, будет произрастать в тебе и крепнуть.  Да, почему бы нет? Гипотетически, когда–нибудь, ты будешь готов свершить задуманное. Ты перенесешься на землю прошлого и предотвратишь гибель своих родителей.
Надежда! Шанс! Ха–ха! Рифф! Вот это награда! Да я в лепешку расшибусь ради мамы и папы! Я стану самым могучим архонтом! Я подчиню себе все тайны Путаницы и Анкарахады, только бы увидеть их вновь!
– Для Рифф нет ничего сказочного! Ничего невыполнимого! Служи нашей Грозной Праматери! Служи Ей, о король! Служи Ей и Анкарахаде честно! И тогда Она одарит тебя так, как ты даже себе не представлял! Ни во сне, ни наяву! Ни за их пределами!
– Я твой смиренный жрец. Твой священнослужитель в Доме Шелка. Я, как и Бракарабрад «Обрядом Нити», и как Шорох, произволением Рифф, прилеплен к тебе, Калеб, через Путаницу. Праматерь вложила в меня заветные словосочетания. И я проговорил их в ту самую секунду, когда Она сказала – «пора». В Анкарахаде нет солнца, и нет луны. Впрочем, дни и ночи здесь тоже сменяют друг друга. С того момента, как ты стал архонтом, в Анкарахаде минуло всего два полных дня.
– А для меня пару месяцев или около того…
– Рифф не только строга, но и милосердна. Она раздвинула для тебя шоры времени, чтобы ты смог порешать на земле свои дела…
Я кашлянул в кулак, едва не ляпнув, что как раз таки хлопот у меня еще полон рот! Перечислить? Если только про себя; Эмилия с ее потерянной красотой и Светоч! Принц Фабиан в застенках Вестмарки! Война в Соединенном Королевстве за престол! Пышущая ненавистью ко всему Миру Эмириус Клайн! Какой–то загадочный Великий Враг Ураха и предостережение Фарганорфа! Конец Уговора Предков, моей службе перед родом Темных! Секрет Освальда Хайдерсона, того, где находится Энигма с заснувшим в ней Квилем Лофриндвалем, почти в моих руках! Эшли Шторм и Парабелла томящиеся в Червонном Капище! Живые! Ну и всякое «на вторых ролях» – Грешем, Хельберты, кольцо Буля Золотобородого – оно же весть Дунабару о смерти его сына Дурнбада, Ригель, заточенный в бутылку! Разве у меня еще мало забот? А мой замок? Мой Шато? Что с ним и его домочадцами? С Птикалем, Катубом, Марципаном, Тиной, Пимином Бои, Суптоной и прочими? Неизвестность их судеб пронизывает мое сердце мириадами иголок! Добралась до них Десница Девяносто Девяти Спиц или нет? Каролина Дельторо – вообще отдельный разговор. Ради нее я должен выжить, вот во что бы то ни стало! Сирота без отца. Альфонсо, я клянусь тебе, я не дам ее в обиду!…
… – Наветом Праматери, я «обратился» к Путанице. Она откликнулась и «вынула» сюда свою проекцию. Тогда к тебе, в Гривирдан, пришел Бракарабрад, а ты перенесся в Анкарахаду.
– Призрак! Фантом! Оригинал Путаницы, сама Путаница, при тебе, при тебе! И только!
Подняв брови ко лбу, Ансельм поводил головой туда–сюда, размяв так шею.
– Как я понимаю, во всем должен быть баланс. И в Великой Паутине тоже. Повторю, твоя победа над Укулукулуном произошла в Анкарахаде позавчера, но для тебя, на земле, прошел не один и ни два дня. Каково? А? Теперь Рифф устраняет специально созданный Ею Парадокс. Но так, как это нужно Ей, а значит и нам. Как бы мне попроще все это объяснить… Из Вселенной, у Анкарахады, Праматерь изъяла отрезок времени. Назовем его «Замершие Минуты». Из–за этого «изъятия» произошел сдвиг Вселенной. Ее ход, Ее хронологический ряд, был нарушен.
– Звучит опасно.
– Конечно. Вселенная Сама Себя регулирует и строит. Поэтому всякое вмешательство в Ее, хм, самоорганизацию, скажем так, рискованно.
– У меня есть книга – Первоначала. Тролль ее разберет, кем она написана, человеком или нет. В общем запутанная и необычная. В ней вскользь упоминается, что может быть с Вселенной, если шутить шутки подобного масштаба. Ничего хорошего.
–  И вместе с тем, речь–то у нас идет о Рифф. О Той, кто видит всё и знает, что и когда нужно сделать, чтобы не допустить такую катастрофу.
Ансельм улыбнулся одними губами.
– Так что слово «шутки» тут неуместно.
– Что же Она предпримет?
– Подробности, инородец! Предоставь их своему архонту! И побыстрее!
– Прямо сейчас Рифф перетягивает Временную Ось в обратном направлении. Она буквально втискивает в Нее прибранные ранее Замершие Минуты Анкарахады. Пространство напряжено, Оно рвется, дестабилизируется. Мы не ощущаем этого, однако, это происходит. Когда Временная Ось будет укомплектована Замерзшими Минутами, то… так как, по сути, дни–то уже «прошли», Праматерь сможет распоряжаться ими по Своему усмотрению. Через меня Рифф молвит следующее; для жителей земли и Анкарахады – разных Рукавов Вселенной ход времени останется прежнем. Для всех, кроме тебя, Калеб. Помещая Замершие Минуты в Петлю Времени, Праматерь в каждой упоминает твое имя.
– Что это значит? Это упоминание меня в Замерзших Минутах?
Ансельм склонил подбородок к груди.
– Чтобы ответить на этот вопрос, я должен задать тебе свой, мой король. Позволишь?
– Слушаю. 
– Бракарабрад сообщил тебе, что ты не можешь оставаться в Анкарахаде столько, сколько захочешь? – полюбопытствовал Ансельм.
– Он упомянул об этом.
– Есть Законы, и есть Инструкции, утвержденные Смертью и Девяносто Девятью. Они применимы ко всем мирам и Планам, и к Великой Паутине тоже, разумеется. Анкарахада – это истинное бессмертие арахнидов. Эта вотчина принадлежит только им. А ты «не паук» и главное – ты живой. Анкарахада – не для тебя. Она под запретом. Договоры Демиургов, всех Девяносто Девяти – незыблемы, но Рифф настолько сильна, что может влиять на Их исполнение. Рифф постановляет – ты волен прибывать в Анкарахаде. Но только один полный день. Если ты задержишься в Рае Праматери дольше, чем тебе дозволено, то ты сгоришь в Нем.
Заметив недоумение на моем лице, Ансельм добавил:
– Не только Замершие Минуты пока еще вносят разлад во Вселенную…
 – Праматерь их заклеит! С этим не будет осложнений! – вставил Шорох.
… – но и ты сам, твое присутствие в Анкарахаде. Своим «я» здесь, отсюда, ты расшатываешь Метафизические Столпы, нарушаешь Правила Демиургов. Я думаю, что Они… что Они оскорблены Этим. Однако… Анкарахада – это, прежде всего, Царство Рифф. В Нем хозяйка только Она. Рифф поставила тебя Своим архонтом и королем. И ты останешься здесь вопреки Всему. Я думаю, что ставки очень и очень высоки, но Рифф… Она все предусмотрела. Иначе быть не может. Вседержители, если Кто–То из Них захочет «исправить неточность» Вселенной, «убрать» тебя из Анкарахады, будет иметь дело с Рифф! С Восьмой из Колеса Девяносто Девяти! Самой гордой, честолюбивой и яростной! Откинь свою робость, Калеб! Она презираема Праматерью! Ты – Ее, а за Свое Рифф уничтожит любого!
– Осторожность! Предупрежденность! Осмотрительность! Мы – твои пауки, твои прислужники, твои подручники – Ансельм, непородистый, дворовый, я и Бракарабрад будем напоминать тебе о времени! Шептать! Приклонять мысль к уху! Чтобы Рифф не лишилась Своего короля!
– Хорошо, что за меня есть, Кому постоять, но…
– Проявляй больше уважения, когда говоришь о Своем Боге! Не «Кому»! Рифф! – одернул меня Ансельм. Он весь скукожился, передернулся, а потом тихо сказал:
– Прости меня, король.
– Ничего, – откликнулся я.
– Я, наконец, могу ответить тебе на твой вопрос. «Что это значит? Это упоминание меня в Замерзших Минутах». Когда отведенные тебе часы в Рае Праматери иссякнут, ты, призвав Путаницу, воротишься домой и узнаешь, что для тебя, с той поры, как ты ушел, прошло не более мига! Таково исключительное всевластие Рифф! Ее метаморфоза, произведенная с Замершими Минутами!
Шорох фанатично завыл, а Ансельм сжал челюсти до хруста, так они обожали Рифф.
– И, после, вернувшись в Анкарахаду отдохнувшим, ты увидишь, что для нас, меня и всех твоих пауков твое отсутствие длилось меньше одной секунды! Это фокус от непревзойденного мастера! Сколько бы ты не был в иных Планах, в Анкарахаду ты всегда войдешь так, как будто и не уходил из Нее! И то же касается земли!
Ансельм резко оборвал свою речь, как бы прислушался, потом продолжил говорить:
– Вот, что тебе необходимо узнать. Только один единственный раз, после этого дня в Анкарахаде, Временная Петля будет «погнута». Потом Она выпрямится. Праматерь Ее поправит. Но этот сегодняшний «прогиб» перемотает время в твоем мире вперед. Это необходимо, так вырванные Замершие Минуты не навредят Вселенной. За твое отсутствие на Земле солнце сядет за горизонт три раза.
– Целых три дня?!
– А их могло бы быть сорок три или пятьдесят три! Или столько, сколько ты, архонт, скитался по земле после победы над Укулукулуном! Помнишь? – пискнул Шорох. – Рифф минимизировала, укоротила, сжала отрыв времени! Для тебя! Для тебя!
– Я волнуюсь за своих спутников, за Малыша Брюма и Фридлейф Аторэ. Я не предупредил Бракарабрада, как ему себя с ними вести… Они могут не поверить в то, что он мой друг. Особенно Брюм.
– Они будут спать! Грезить! Путешествовать по сновидениям! Ходить тропами сновидцев! Они сломлены, обметаны и перенасыщены колдовством Мира Тьмы! Мира Назбраэля! Вседержителя! Младшего брата Всемудрой Праматери! Из Колеса Девяносто Девяти! Из Круга Спиц! Твои приближенные, тебе приятные, воспрянут сразу, как ты покажешься в Гривирдане! Из Путаницы!
– Поразительно! – искренне восхитился я. – Ладно, раз по–другому нельзя! Но вот! Еще! А как я, находясь в своем Мире, буду узнавать, что уже могу вернуться в Анкарахаду? –  Что мой лимит времени, ммм, обнулен? Продлен? Что я не пришел в Рай Праматери раньше положенного срока? Я не хочу по глупому недосмотру обратиться кучей пепла!
–  Ты сам почувствуешь, когда в тебе появятся силы воззвать к Путанице. В этот момент твои глаза станут лазурными.
– Они будут жечь тебя, король, изводить и третировать! Будут звать тебя в Анкарахаду, и ты не сможешь отказать тому! – проскулил Шорох. – Небесный Взор – дар Праматери, но вне Ее Рая он губителен! Если ты застопоришься, если не откликнешься сразу, если пренебрежешь, то точно ослепнешь! Праматерь добра, но Она требует и притязает!
– Это навсегда? Я буду метаться между Землей и Анкарахадой?
– Тебя волнуют эти мелочи, король?
– Да. Есть ответ?
Ансельм насупился, размял кулаки, после чего выдохнул:
– Праматерь освободит тебя от ноши Небесного Взора, когда ты перестанешь быть архонтом. Однако и не отнимет его. Она научит тебя контролировать Небесный Взор. Ты сможешь являть в Анкарахаду так же на один день, когда… соскучишься по Ней.
– Другое дело!
– Ты долго ходишь вокруг да около, зеленоглазый Грэкхольм! Разжёвываешь и пережевываешь! Архонт все понял про Путаницу! Теперь нужно говорить о главном! О спасении Анкарахады!  – воспел Шорох.
– Не говорить, а показать, – поправил Ансельм Грэкхольм. – Позови, пожалуйста, Путаницу, мой король.
– Эм… Путаница, приди!
На моих коленях проступил абрис знакомой шкатулки.
– Путаница – твой проводник по Анкарахаде! Укажи ей точку, опору, пункт! И она перебросит! – довольно возопил Шорох.
– Куда мы отправляемся?
– Повели Путанице отнести нас к Серой Зоне.
Стиснув шкатулку двумя руками, я повторил то, что сказал Ансельм. Нитеобразная крышка плавно приоткрылась. Из ее нутра полился холодный желтоватый свет. Он дотронулся до нас и потянул на себя. Мгновение–вспышка… Перед глазами все померкло и проявилось вновь.
Я, Шорох и Ансельм очутились на возвышенности. Под нами расстилалась сероватая пустыня целиком и полностью, куда не кинь взор, запруженная какими–то толи статуями, толи манекенами, почти вплотную стоящими друг к другу. С высоты не разберёшь. По голубоватому небу пробегали разряды молний – то крупные, разветвляющиеся, то маленькие, но яркие. Однако никаких туч и признаков надвигающегося дождя я не заметил. Пахло чем–то странно–свежим, приятным. Мне показалось, что на самом горизонте, у моря, бушует вихрь.
– Пойдем вниз, поглядим, – позвал Ансельм.
Мы принялись спускаться по меловой круче. Используя посох, как упор, я ступал за ловким, словно кошка, Ансельмом. Шорох, отдуваясь, семенил позади нас. Я вдруг подумал – почему он не обернется пауком? Разве в естественном виде ему не будет проще преодолевать каверзы этого склона?
Мои рассуждения прервались, когда я, наконец, различил что же это все–таки за фигуры такие, усеяли собою все кругом. Арахниды… Миллионы каменных арахнидов! Но зачем здесь, в этом необитаемом уголке Анкарахады, кто–то установил такое беспрецедентное количество реалистичных изваяний?! Для чего тут находится вся эта инсталляция?! Или для кого? Для Рифф?
Добравшись до низа, Ансельм подал мне руку. Я спрыгнул и как зачарованный пошел меж рядов удивительных статуй. Огромные, средние и малюсенькие и почти с ноготок – все эти пауки, вытесанные из известняка, имели уникальную внешность и позу. Я шагал и водил носом туда–сюда, пока в растерянности не остановился подле частично осыпавшегося арахнида.
– Что это?
– То, что ты видишь, архонт, не скульптуры, – очень тихо сказал Ансельм. – Это настоящие пауки.
– Как?! Почему они тогда такие?! – не веря своим ушам, воскликнул я.
– Потому что их души ушли из Анкарахады. Их похитили. Их забрали, – полушепотом промолвил Шорох. – Они еще живы, многие из них. Вглядись. Они целы. Пока целы. Пока не разломались. Анкарахада не для застоя, Она для обновления. Эти пауки более не служат Анкарахаде и от того они разрушаются. Когда этот или тот арахнид опадет на землю – он погибнет безвозвратно. Бесповоротно. Он растворится во Вселенной, на горе нашей Праматери Рифф.
– Но как так–то?! Абсурд же, ну! Анкарахада есть Жизнь после Жизни. Вечная! Почему? Нет, ну почему? Ты, Ансельм, заявлял, что Праматерь за Свое уничтожит любого! Ты так сказал! Так почему Рифф допустила это со Своими слугами?! Почему Ее пауки умирают там, где Она отменила всякую смерть?! В Ее Доме! В Ее Анкарахаде!
– Ты должен кое–что понять, – подбирая каждое слово, промолвил Ансельм (он поводил указательным пальцем у горла, ослабив так давления шарфа). – Пауки отличны от нас с тобой, Калеб. Они мыслят иначе, двигаются иначе, общаются иначе. Все у них иначе. Пауки живут одним мигом. Мир до Анкарахады – это гонка выживания. Стремление. Охота. Горение. В своей подавляющей массе, арахниды быстро покидают Мир Живых, не успевая им хоть как–то насладиться или проникнуться. Однако прошлое – пустышка. В Анкарахаде оно тотчас забывается. Анкарахада – это страна, целиком и полностью населенная арахнидами. И по–настоящему, только попав сюда, пауки начинают вести счет своему существованию. Они знают, что Анкарахаду сотворила Рифф. Что эта их земля, и что ее нужно холить, лелеять и защищать. Рифф равновелика во всем, и Она не ограничивает волю Своих арахнидов. Праматерь настолько любит Свой Выводок, что некогда позволила ему самому менять Анкарахаду, созидать ее и видоизменять. Она отошла от Пряжи, предоставив паукам самим решать, каким будет их Дом. Рифф дала им «самостоятельность». Но где поступок – там и ответственность…
– Позволь отсюда вещать мне? – попросил Шорох у Ансельма.
– Продолжай, паук.
– Когда Праматерь наша Паутинная, подарила нам всю Анкарахаду, Она удалилась за Грань. Отшагнула. Оставила Свой трон. Уже тысячи лет он пустует. Рифф сделала это из благости. Ради нас. Чтобы мы смогли осознать себя вне Ее, как отдельные особи, личности…
– Что? Вы с Ансельмом говорите так, как будто при Рифф все пауки были словно тукнутые, не в себе. Что они не отвечали за свои действия.
Шорох грустно заулыбался.
– Тукнутые? Пожалуй. Рядом с Праматерью, забываешь обо всем на свете и хочешь только одного – смотреть на Нее, льнуть к Ней, проникаться Ею. Присутствие Праматери – это запредельная эйфория. Экстаз. Что–то невообразимо сладострастное. Дурманящее. Поэтому, да, мой король, ты правильно понял меня и Ансельма. Арахниды, на заре Анкарахады, растворяли в Праматери свою индивидуальность. Но не только ее… Иные из нас, и их число раз от раза увеличивалось, перенасыщались лучами славы Праматери. Они превращались в свет, которым впитывались под кожу Рифф. Наша Сиятельная Праматерь Сама того не желая стала поглощать Своих чад! Все больше и больше, больше и больше! Сонм Анкарахады стремительно сокращался, а сила магнетизма Праматери только росла! Мы теряли себя в Рифф и Ей это не нравилось. Она… Она… переживала за каждого из нас … так, как это может делать только Бог. В один из дней Она собрала всех арахнидов в Высоком Соборе и сказала, что более не может находится в Анкарахаде (Шорох плакал и говорил). Что если Она останется – это погубит нас, потому что никому нельзя долго жить подле Бога. Что теперь вместо Нее Сонмом будут править Ее архонты и Ее законы из Лемнискаты – Книги Всех Книг. Рифф вверила нам Анкарахаду. Ее будущее. С того момента мы, а не Она, и наши архонты Дома Шелка, короли, стали Щитом Анкарахады. Мы молили Праматерь вернуться к нам! Не отрекаться от нас! Мы кричали Ей, что лучше умереть, чем жить без Нее! Но, увы, с тех пор Ее глас могли услышать только архонты, избранные на Испытании…
– И все–таки я, недостойнейший, человек, видел Рифф, – благоговейно изрек Ансельм.
– Я тоже! Своими собственными глазами! Только мы втроем! Я, Бракарабрад и Ансельм, тот, что пришлый, вскормленный! О, как же Она прекрасна наша Звездоносная Рифф! Как бесподобна! Ее красоту не описать никакими словами! Я готов на все ради Нее! На все–е–е–е!
– Праматери известно обо всем, что происходит в Анкарахаде. Враг (Ансельм обвел рукой застывших пауков) хозяйничает в Ее Рае, как у себя дома. Да. Это ужасно. Но если Праматерь войдет в Анкарахаду, чтобы спасти Ее – может грянуть еще большая беда. То, что нельзя будет исправить. С того древнего времени притягательность Рифф умножилась стократ. Арахниды очень истосковались по Праматери, а значит появись Она тут – Анкарахада, весь Ее Сонм, преисполненный любви, без следа исчезнет в своем Боге. Коллапс. Взрыв. Я не знаю. Ты же, мой король, иное дело. Ты архонт Рифф. Ты в Ее ладонях. Ты Ее. Ты такой один во всей Вселенной. И как я сказал ранее, а ты, верно запомнил, за тебя, Рифф будет биться с Любым Вседержителем! Одна! Без страха! Но того же Она ждет и от тебя по отношению к Ней! Чтобы ты шел, и головы не опускал! Чтобы, если будет надо, ты отдал за Нее свою жизнь без сомнений и без колебаний!
Я, наверное, помрачнел, потому что Шорох выкрикнул:
– Не дрейфь, мой король! Рифф объявила Ансельму, что через тебя Анкарахада воспрянет в былом величии! А значит так и будет!
– В меня так еще никто и никогда не верил, – протянул я, переваривая все то, что мне рассказали.
– Рифф не верит, Она обязывает тебя, сделать то, что нужно сделать, архонт.
– Но все же, что тут произошло?
 – Тут уже все случилось. Теперь, мой король, давай отправимся к тому месту, что еще не стало Серой Зоной, – сказал Ансельм. – Вон туда, где тонюсенькая ниточка (брат Эмилии указал на небо) гуляет по небосклону.
– Хорошо, – кивнул я, предвещая что–то неладное. – Путаница, доставь нас к тому краю.
Вспышка–переход…
По моему приказу Путаница закинула нас еще выше, чем в первый раз, на гору.
Я бывал в десятках картинных галерей (и недавно, кстати, посетил в Осприсе любимую – Мазню–Возню имени Рамира Пятого Красного Голоса). Бродя по их залам и выставочным площадкам, посвященным трагизму и безысходности, я всегда подсознательно чувствовал, что художественная фантазия в русле черного мелодраматизма топорна и недальновидна, что она тычется в человеческую ограниченность, в людское представление о том, каким может быть Самый Ужасный Ужас. Злобный монстр на полотне желает только одного – кого–то съесть или убить, а морской вал – потопить и утянуть к беспросветному дну. Смерть в мазках кисти осязаема. Вещественна. В изображениях рисовальщиков, Она, приближающаяся, в лице определенного фактора или формы, вызывает у нас, предрасположенных к ассоциативному мышлению, смутную тревогу, а в реалиях жизни включает инстинкт самосохранения. Убежать, спрятаться, укрыться – таким будет нормальное стремление человека, встретившегося с обладателем окровавленных когтей или острозаточенных зубов. В обыденности для повального большинства смертоубийства и стихийные бедствия – это безумно страшно. Однако… что одним «невыносимо», иным будет «превозмогаемо». Некоторых из нас природа наградила гибкой психикой и железными нервами. Но и они, эти наши столпы внутренней непоколебимости, в обстоятельствах, выходящих за рамки логичности, дают трещину по всему фундаменту. Думая об этом, я подразумеваю апофеоз того Самого Ужасного Ужаса. Тот первобытный, Неописуемый страх, что проявляется в нас лишь в минуты галлюциногенного бреда и болезненного полузабытья. То траурное отчаяние, что эоны назад, воззвав запретными ритуалами к Предвечной Ночи, снискали наши примитивные предки у доморощенных костров. Тот трансцендентный, низвергающий в безнадежность Зов Бессознательного, что едва слышным эхом, доходит до наших восприимчивых сердец из потаенных глубин нашего «я». То, на что я сейчас смотрю, я бы назвал несуразностью и безумством, тем Самым Ужасным Ужасом из Космических Недр Непознанного.
Я постараюсь себе, для будущего анализа, хоть как–то охарактеризовать Это.
Гора, на верхушке которой я стоял, выпирала из плотного массива скал, как бы разрезая долину на две равные части. Пауков внизу было видимо–невидимо. Еще секунду назад, они, не ожидая ничего дурного, копошились в мраморных траншеях, закладывая каркас, какого–то небывалого по величине монумента… Я моргнул… Море, плещущееся у гряды, странно всколыхнулось. Издалека, по морским бурунам, к паукам беззвучно несся перламутровый ураган. Скорость его движения выходила за рамки разумного – захочешь, не скроешься. В мгновение ока он долетел до суши и... вот Тот Самый Ужасный Ужас. Вопреки всем законам природы, ураган не стал затягивать в себя изумленных пауков. Вместо этого он заключил их в непроницаемое кольцо и принялся насыщать облака какой–то белой взвесью. Небо пучилось, уплотнялось и ярилось дугами молний. Под воздействием поветрия, оно переиначивало свою текстуру, подменяло округлости угловатостями. Пространство заполнилось концентрированным ароматом чего–то непонятного (мыла?) Я вдохнул и выдохнул… И тут небо остекленело. Словно замерзшая минеральная вода, плывущая над головой! Это выглядело так сюрреалистически, что я аж открыл рот (наверное?). Потом громыхнуло так, что я едва не оглох. Небо треснуло, как зеркало от удара камня… Ансельм уволок меня под карниз… Вовремя! Дождь мелких осколков накрыл собою всю долину. Все арахниды, попавшие под стеклянный обвал, одномоментно превратились в статуи. А дальше… Небосвод почернел, и на нем проступили белесые, едва пульсирующие линии. Это Великая Паутина! Однако если на небесах воцарился полумрак, то в долине, наоборот, поселилось сияние. Тонкие, как фитильки, струи незамутнённого света пробивались из спин окаменевших арахнидов. Юля вокруг своих хозяев, они задевали друг друга, таким образом, сцепляясь в одно гигантское мерцающее лассо. Вобрав в себя все души пауков, лассо влилось в ураган, и, крутясь, на манер воздушного змея, полетело ввысь. А там и исчезло.
Затем ураган вернулся с небесной выси, обесцветился, ужался и подался обратно в сторону моря. Вон он был, и вот его уже нет.
– Что это было?! – обескураженно спросил я.
– Шторм Смерти. Один из десятков, что сейчас гуляют по Анкарахаде, – отозвался Ансельм, грустно глядя на окоченевших арахнидов. – И число их растет.
– Он вернется?
– Непременно. Но не сюда. Тут ему уже делать нечего.
Ансельм поднял кусочек «небесного стекла». К моему удивлению, он таял подобно льду. Крап. Крап. Крап. Там куда падали капельки грунт окрашивался в серый цвет.
– Видишь, мой король? Земля под твоими ногами теперь пепельная, не такая, как раньше. Она омертвела… (Ансельм поджал губы) – Сколько оттенков в мире? Их разнообразие поражает. Но «серый» принадлежит лишь Вседержителю Харо. Это Его вензель Порядка. И Штормы Смерти тоже Его рук дело. Теперь тут Серая Зона.
– А может, и нет! Почему сразу Харо? Мы не знаем этого! Рифф не открыла тебе эту тайну! – не согласился Шорох.
– Тогда расскажите мне все, что вам известно! – повелел я.
Ансельм и Шорох переглянулись.
– У нас есть только предположения, мой король, – вздохнул Ансельм.
– В Рае Праматери пауки получают бессмертие и вновь обретают вещественность, осязаемость, чувствительность, – начал Шорох. – Штормы Смерти бродят по нашей Анкарахаде. Они грабастают нас, наши души, и отправляют их за грань Великой Паутины. Куда – не ясно. Ансельм, пришлый, принятый, думает, что эта пыль (Шорох кивнул на посеревшую долину) свидетельство того, что во всем виноват Харо! Что Он, изводя Анкарахаду, так упорядочивает Вселенную. Потому что все с лапами, все со жвалами, с жабрами должны принадлежать Ему, Харо! Что Харо копил силы, ждал, подсиживал, пока архонты Анкарахады не обмельчают, не выродятся! А затем напал! Чтобы взять Свое!
– Куда попадают такие, как мы с тобой после смерти? – промолвил Ансельм. – Либо в Мир Тьмы, либо в Мир Света. А куда те, кого люди называют животными и насекомыми?
– В Серединный Мир.
– Верно. Туда. Рыбы, птицы, звери, да все, кроме арахнидов. Это всегда вызывало гнев Харо. Это дисгармонировало Его. Ниша пауков в Серединном Мире – пустует. Так статься, что дисбаланс Вселенной достиг своего апогея и то, что мы видим в Анкарахаде – это его следствие.
– Ты гадаешь, но не разгадываешь! Разглагольствуешь, но не предлагаешь! – опять мотнул подбородком Шорох.
– Мне казалось, что Харо уважает Рифф, – сказал я. – Он даже некогда хотел отдать Праматери Ее любимца Кьюбирга, помещенного Смертью в Серединный Мир!
– Но Сотая воспротивилась тому, – проворчал маленький Шорох.
– И Рифф уступила, – осторожно произнес я. – Кьюбирг не покинул Серединный Мир.
– Кто мы такие, и даже ты, архонт, чтобы рассуждать над тем, почему так вышло? – сдержанно откликнулся Ансельм. – Смерть – Сотая. Она вне Круга Девяносто Девяти. Она – Замыкающая и Сама по Себе. Она могущественна, бесспорно, но стоит ли Ее сравнивать с Праматерью? Ставить на одну планку с Наисильнейшим Вседержителем? Нет, нет и нет! Я убежден, что Рифф, захоти Она того, сокрушила бы Смерть (я почему–то сразу припомнил то, как Нолд Темный сказал мне, что Смерть разорвала Юкцфернанодона на Богов–Идолов, когда Тот пошел сражаться против Нее. Ммм, наверное, дальше лучше не думать об этом), но, возможно, что это бы разрушило всю Вселенную. Рифф могла пожертвовать Кьюбиргом и Бланзинсайрусом, чтобы спасти Все миры. Ведь погибни Смерть, то к чему бы это привело?
– К бессмертию, – скривился я. – Про Харо и Штормы Смерти более–менее мне ясно. Тут у нас только прикидки и откуда копать в сторону правды – пока наметок нет.
Я поглядел на Шороха.
– Однако, честно, у меня все смешалось в голове! Путаница! Анкарахада! Замершие Минуты! Рифф! Аааа… Кьюбирг! Бланзинсайрус! Про последних. Еще раз про них. Кто они? Я читал во все тех же Первоначалах, что Харо взял Кьюбирга – первенца Рифф к Себе в Серединный Мир. После этого инцидента, чтобы такое больше никогда не повторилось, чтобы пауки всегда были при Ней, в безопасности, Праматерь создала Анкарахаду. Так? Затем на Максигалдоре от Укулукулуна, я услышал уже другое, что Кьюбирг и Бланзинсайрус не дожили до Испытания. Мол, Кьюбирг был первым архонтом, а Бланзинсайрус «отмеченным», и что Путаницу Праматерь предназначила для них. Где истина?
– Я хронист Праматери! Я книгочей! Я расплету всю паутину перед тобой, мой король, и покажу все ее складочки! – просиял Шорох. – Кьюбирг – родоначальник всех пауков. Перед уходом из Анкарахады, Рифф поставила его Своим архонтом над всеми арахнидами. Он долго и мудро правил в Рае Праматери. Но быть архонтом – значит гореть во Имя Ее. Кьюбирг стал умаляться, и тогда Рифф показала Сонму «отмеченного» Ею – Бланзинсайруса. Дар Праматери – Путаница предполагалась победителю. И Бланзинсайрус, и Кьюбирг проведали, где она находится раньше Испытания. Путаница – это оружие, энергия. Она – провокатор и усилитель потенциала. Кто слабый, не хитрый, чахлый, застенчивый, блеклый – тот не попытается добыть себе преимущество перед состязанием. Те архонты были не такими, а Бланзинсайрус, хоть и отмеченный, по великой чести к «ним» причисляется. Они устремились за Путаницей в Моток всех Мотков, в Гамбус. Этим воспользовалась Смерть. Она отловила Кьюбирга и Бланзинсайруса, когда те оставили Анкарахаду. Смерть укутала их в Ночной Плащ, замотала в Неразрывную Простынь, и назло Рифф выбросила в Царство Харо. Распределила их по своему Укладу.
– Получается, что Смерть, по сути, может сцапать любого паука? – вопросил я.
– Лично? Если Праматери не будет рядом? Сама – наверное, да, Ее арбитры – нет, – пробормотал Шорох, ковыряя ботиночком лунку в земле.
– Смерть сделала «так» всего один единственный раз. Никогда после этого, Она не трогала арахнидов Праматери. Уверен, что Рифф Ее приструнила, – сумрачно процедил Ансельм.
– Жестко! Сурово! Прямолинейно! Она точно прижала Смерть к стенке! Запретила Ей «такое»! – убежденно добавил Шорох.
– Тут есть над чем подумать, – произнес я.
– Это всего лишь первая часть Проблемы, – отметил Ансельм.
– Первая?
Шорох щелкнул пальцами у моего пояса.
– Вторая – вот здесь.
И тут я обнаружил, что рядом с ножнами Альдбрига, на витиеватой серебристой цепочке, висит ранее не примеченный мною, длинный оранжевый ключ! Он был очень красивым, переливчатым. Я аккуратно потрогал его – на ощупь шероховатый, теплый. В нем чувствовалось потаенная мощь.
– При тебе, мой архонт, Ситри – ключ от Анкарахады, – отчеканил Ансельм. – Достояние Рифф. Аспект Ее силы. Святая святых всех пауков всех Вселенных.
– Печаль! Крах! Разруха! Потому что Бицфу не у тебя! Он у Бангравейса! У Мятежника! У страшного сына нашей Праматери! – истерично провыл Шорох. – Теперь Лаанхакада может быть открыта! В любой момент! За это Рифф осудила Укулукулуна! Вытеснила его! Смела! И поставила архонтом тебя! Чтобы ты вернул Бицфу, пока не стало слишком поздно!
– Скажи Путанице отнести нас к Вратам Проклятых.
– Название этого места говорит само за себя? – буркнул я.
– О чем это ты? Только ртам дано говорить! – изумился Шорох.
– Архонт шутит.
– У–у–у–у.
– Путаница неси нас к Вратам Проклятых.
Шкатулка повиновалась. Окруженные светом Путаницы, мы через секунду возникли в пустоши, на одиноком мраморном помосте, подле вращающейся сферы, чем–то смахивающей на гигантскую астролябию. Под хитроумным устройством, в его центре, на серебряной подложке, находился люк с резной скважиной. Вокруг люка (над ним) по металлическим движущимся орбитам астролябии, кружились шестеренки. Две шестеренки – самые маленькие, войдя в нужные пазы, уже лежали на подложке и бездействовали, а еще шесть, звякая и скрежеща, хаотично крутились по своеобразному воздушному лабиринту. Их насечки то заходили в выемки, то выходили из них, то сцеплялись между собой, то расцеплялись, чтобы потом вновь соединиться. Я обратил внимание, что сейчас в скважине безостановочно вертелся большой, соразмерный двери ключ, вставленный с другой стороны люка (внизу) Врат Проклятых.
– Мы у Врат Проклятых, – печально поведал Ансельм. – Еще недавно все восемь затворов – «Тарзусов» бегали по своим осям, храня покой Анкарахады. Теперь, как видишь, их осталось всего шесть. Бангравейс, не покладая рук, трудится, над тем, чтобы подобрать к Тарзусам нужную комбинацию поворотов. Но, даже имея Бицфу – ключ от Лаанхакады, он продвигается очень медленно. Потому что шифр к Вратам Проклятых составляла сама Праматерь.
– Медленно, но неукоснительно, – внес корректировку Шорох. – Бангравейс уже добился успеха. Два Тарзуса стоят в своих позициях. Еще шесть препятствуют Бангравейсу. Однако и они, неизбежно, замкнуться на себе. Когда это произойдет, Врата Проклятых распахнуться и в Анкарахаду хлынет Сонм Лаанхакады – отверженный, лиходейский, ненавидящий и не почитающий Рифф! Бангравейс хочет разрушить Анкарахаду! Сжечь ее дотла! Стереть в порошок! Сесть на трон Праматери и смотреть с него на учинённое пепелище! Сонм Лаанхакады – бесконечно велик (Шорох глянул на меня исподлобья), устоим ли мы, мой король?
– Я не…
– Архонт, не надо! Пожалуйста, не произноси этого! Рифф слушает тебя! – взмолился Ансельм, заламывая кисти рук. – Ты архонт! Ты наша непоколебимость! Наша надежда! Наша вера!
– Сонм Анкарахады сильнее. Мы устоим, – кое–как выдавил из себя я. – Как думаете, сколько еще у нас есть времени? Когда Бангравейс отомкнет последний Тарзус?
– Сложно сказать. День, два, неделю, или месяц, – откликнулся Ансельм, буравя меня глазами–изумрудами. – Ныне мы стоим на самом краю Гибели.
– Ты должен отвести опасность от Анкарахады, мой король! Отобрать у Бангравейса Бицфу! – объявил Шорох.
– Как?!
– Небо уже давно светлое, – обронил Ансельм.
За всеми этими животрепещущими разговорами и перемещениями по Анкарахаде, я упустил то, что почти минул целый день!
– Тебе пора возвращаться на Землю, мой король! – согласился с Ансельмом Шорох.  – Чтобы не оплавиться! Чтобы не обгореть и не обуглиться!
– Ладно, я не прощаюсь.
Бросив взор на Врата Проклятых, я сказал:
– Верни меня назад, Анкарахада!