Почтарь

Почтарь

Лошадка, запряжённая в сани, бежала трусцой, и из её ноздрей клубами валил белый пар — будто сама стужа рождалась прямо там, в этом тёплом дыхании. В санях, скорчившись на корточках, сидел почтарь Егорка — небритый, с выпученными, чуть покрасневшими от ветра глазами. Худой, тщедушный, низенький мужичок, он смотрел вперёд открыто, будто пытался пронзить взглядом эту бесконечную белую дорогу. Он сильно погонял лошадь, дёргая за вожжи и выкрикивая на всю округу:

— Н-но! Н-но!

Внизу, у оврага, стояла кучка мужиков, пьяных с самого утра; они, заслышав голос Егорки, со свистом заорали в ответ:

— Тпру!

«Как времена изменились… В старые годы жили намного хуже — и меньше пили», — подумал Егорка, поправляя солому в санях. Соломинки цеплялись за рукавицы, сухие и ломкие, словно остатки былой жизни, которую он едва помнил.

Проехав мост, лошадь тихим шагом, натужно напрягая упряжь, пошла на подъём. В узком проулке на дороге скопилась стая голубей: они клевали лошадиный помёт, расшвыривая его в разные стороны, и курлыкали, будто переговаривались между собой о чём-то своём, птичьем. Егорка с любопытством заглянул в проезжий двор, поправив на голове шапку, сбитую ветром. Там бабка — низенькая, сухая, в тяжёлых очках и старом, потрёпанном ватнике — давала корм курам и под нос бурчала:

— Цып, цып!

Они с Егоркой поздоровались кивком головы — и в этом коротком, молчаливом приветствии уместилось всё деревенское понимание: не нужно лишних слов, когда и так всё ясно.

У магазина стояла толпа народу — ждали открытия. Мальчишки сидели на завалинке, щёки у них пылали алым, будто кто-то провёл по ним кистью с краской, и о чём-то горячо болтали, размахивая руками. С сугроба катались дети, закутанные тепло, словно маленькие колобки, и их смех звенел в морозном воздухе, как серебряные колокольчики.

Егорка объехал встречную лошадь, равнодушно скользнув взглядом по незнакомцу. «Не нашинский!» — подумал он и отвернулся, будто отрезая от себя всё чужое, не имеющее к нему отношения.

За мостом, на бугре, у дома стоял Митяй — низенький мужик, кривоногий, с вилами в руках. Взяв на вилы охапку сена из стога, он собирался идти во двор, но, завидев лошадь, остановился, прищурился и звонким голосом крикнул:

— Здорова, Егорка!

И спешно засеменил по снежной тропинке, оставляя за собой цепочку неровных следов.

Ветер подул порывисто, холодный, со снежной крупой, и больно бил в лицо, словно хотел стереть с него все мысли.

«Погода сменится!» — подумал Егорка, вытирая кулаком под носом. Снежинки тут же прилипали к коже, таяли и стекали холодными дорожками.

Дорога между деревнями была глухая и долгая — будто сама земля не хотела пускать путника дальше, проверяя его на прочность. Ноги коченели среди промёрзлой соломы, лицо немело от морозного ветра, а с утра Егорку немного познабливало — словно предчувствие чего-то недоброго уже скользило по коже.

— Куда полезла, прорва, неужель не видишь! — досадливо крикнул он, запахивая тулуп покрепче.

Думы одолевали его самые разные, но чаще всего возвращались к дому — к теплу, к запаху хлеба, к привычному укладу, который казался ему единственным островком надёжности в этом большом и холодном мире. Сгорбившись, он прилёг на бочок, крепко укрывшись воротом тулупа. За мыслями дрема стала окутывать его голову, и внезапно перед глазами встало тяжёлое детство: как он заблудился маленьким, подсел под обглоданный куст и глядел с надеждой вдаль, будто оттуда должно было прийти спасение. И тут он опять, в горьких слезах, очнулся после недолгой дрёмы.

Он быстро оглянулся, стегнув и без того быструю лошадь. Сердце у него замирало от этого сна — после него он часто болел, будто воспоминания вытягивали из него силы.

«Пропасть, этого ещё не хватало!» — пробормотал он, растирая щёки варежками, чтобы вернуть им хоть какое-то ощущение жизни, и взбодрился.

И вот он уже стоит на пороге почты. Бабы сидели с широко раскрытыми глазами и о чём-то трепались, и в их болтовне слышался привычный, успокаивающий гул, будто всё в мире шло своим чередом.

— Здорово, бабыньки! — воскликнул громко Егорка и отряхнул тулуп, будто сбрасывая с себя дорогу, холод и все тревожные думы.

На почте было тепло, но пахло плесенью и кислыми щами — этот запах въелся в стены, в половицы, в само время, и казался таким же вечным, как снег за окном.

— Что нового, пишут в газетах? — сказал он, уткнувшись в свою почтовую сумку и пихая туда письма и советскую прессу. Пальцы едва сгибались от холода, и каждое движение давалось с усилием.

— Прежде говорили об урожае, дождях, о засухах, а теперь всё больше о пирогах, — добавил он, улыбаясь, и в этой улыбке было столько усталости и смирения, что она казалась почти молитвой.

На улице потянуло холодным, морозным ветром, и Егорку стало ещё сильнее знобить — его просто колотило, как при лихорадке.

«Надо спешить, некогда распотякивать, буран усиливается», — подумал он.

Он сел в сани и яростно стегнул лошадь.

— Ну, лютая! — сказал он, будто бросая вызов и ветру, и самой судьбе.

Ребята толпились у школы — было шумно и весело, конец уроков. Их голоса сливались в единый гул, живой и тёплый, и на мгновение Егорке показалось, что он тоже может стать частью этого тепла, если только доедет до дома.

Устроившись поудобнее, он натянул вожжи.

— Н-но! — крикнул он, махая вожжами и погоняя лошадь.

Он жил так, что ни в ком не нуждался, — только работа была его спутником по жизни, его единственной верной подругой, которая никогда не предаст и не уйдёт.

На дороге стоял старик с палкой. Завидев лошадь, он попытался отойти на обочину, но утонул в снегу по колено и сделал грустное, почти виноватое лицо, будто сам был виноват в своей немощи.

— Извини, старик! — крикнул Егорка, подавая ему руку.

Приказывать он не умел и всё делал за всех сам — не из гордости, а из той простой крестьянской совести, которая не позволяла пройти мимо чужой беды. Разговаривал он крикливо, громко, по-простому, по-крестьянски, с большой наивностью, которая в этих краях считалась не слабостью, а честностью.

Жеребец с отвислым задом оказался на редкость шустрой лошадью. Выкидывая передними ногами обледеневший снег в стороны, он проворно бежал по укатанной дороге, будто знал, что за ними уже тянется тень опасности.

А на бугре стояли волки и зорко смотрели на проходящую повозку. Егорка сидел к ним спиной и не мог видеть их горящих глаз, не чувствовал их терпкого, звериного запаха, не слышал глухого рычания, которое уже витало в воздухе.

Почуяв приближение хищников, лошадь рванула во всю прыть, будто сама земля под её копытами вспыхнула огнём. Егорка в это время задремал и видел опять тот коварный сон — только теперь в нём были волки, которые окружали его со всех сторон. Направо и налево бежали они, высунув розовые языки, впереди них, ныряя по глубокому снегу, мчался вожак, сверкая звериными, злющими глазами. Он почти дышал в спину Егорке и, схватив за край тулупа, выдрал большой клок овчины.

Егорка проснулся от встряски, закрутил головой, зорко кидая взор вокруг. После дрёмы он с удивлением и робостью смотрел на всё происходящее, будто досматривал тот роковой сон наяву, и не сразу мог отличить, где кончается видение и начинается жизнь.

Стая волков была голодная, уставшая и измотанная. Они стремительно бежали, решительно испивая эту чашу до дна, будто сама смерть гнала их вперёд.

Егорка тяжело вздыхал, что-то бормотал себе под нос, перебирая в уме старые молитвы и ругательства — всё, что могло удержать его на этом свете.

«Не причастившись подохнешь!» — подумал он, ругаясь матом, но в этом ругательстве было столько страха и боли, что оно звучало почти как молитва.

— Не поддамся! — крикнул он так громко, что, казалось, даже волки на мгновение замерли. Голос Егорки разнёсся по заснеженным полям, пробивая себе дорогу сквозь ветер и метель.

Вот и деревня показалась — сначала лишь тёмные силуэты изб, потом дымок из труб, потом лай собак, который звучал сейчас как самая сладкая музыка.

Егорка свалился с саней, как сноп соломы, — во всём теле была такая тяжесть, будто он нёс на себе не только свой груз, но и всю эту долгую, холодную дорогу.

— До отвалу страху натерпелся, — проговорил он, закашлялся и посмотрел на свой дом — на низкую избу, стоявшую в низине у оврага. Она казалась сейчас такой родной и надёжной, будто сама земля обнимала её, защищая от всех бурь.

Дети бы сиротами остались без отца… «Спасибо мерину, прытко бежал. Теперь я у него в долгу», — подумал Егорка и потёр уши рукавицами, пытаясь вернуть им хоть немного тепла.

Залаяли собаки, и этот привычный, родной лай обволакивал душу, как тёплый платок. Егорка раскрыл выпученные глаза, медленно двинулся по тропинке к избе. Снег скрипел под ногами, и каждый шаг отдавался в груди облегчением.

Наспех похлебал картофельной похлёбки, забелённой жирным молоком, и завалился на печку. Сильно промёрз и страху натерпелся он за эту поездку — теперь тело требовало тепла, а душа — тишины. Он долго ворочался на печи, чтобы согреться, тяжело дышал, укрываясь старым рваным тулупом, и чувствовал, как холод понемногу отпускает его, уступая место привычному, домашнему теплу.

Над головой нараспев мурлыкал серый пушистый кот — этот тихий, уютный звук заполнял комнату, смывая все страхи, все тревоги, все тяжёлые сны. И в этом мурлыканье было столько покоя, что казалось — всё плохое уже осталось там, за околицей, в метели, и сюда ему дороги нет.