Кузина

КУЗИНА

Раннее утро дышало морозной свежестью. Снег сыпался за воротник, пока я шагал в школу, и всё вокруг было укутано белой тишиной. Воздух был чист и прохладен, а из труб поднимался густой дым — и вместе с ним плыл по улице тёплый запах свежего хлеба.

Во дворах уже кипела жизнь: бабы переговаривались наперебой, яростно лаяла собака. Под ногами пружинил пушистый, лёгкий снег. Я шагал быстро, размахивая портфелем, и тихонько напевал себе под нос детскую мелодию.

Проходя вдоль забора дяди, я заметил его во дворе: сгорбившись, он что;то чинил, размеренно и напряжённо ударяя молотком. Заметив меня, он выпрямился, бросил косой взгляд и, не выпуская инструмента, бросил:
— Заходи в избу, дочка собирается!

Со двора тянуло коровьим навозом, мычал телёнок. Я стряхнул снег с валенок и пальто тяжёлым веником из полыни, потянул на себя дверь, с трудом нащупал обитую войлоком створку, натужно распахнул её и переступил порог.

В тесно обставленной избе было уютно и тепло, а воздух густо пах пирогами. Посреди комнаты стояла Галя — белокурая, в тёмном платьице и валенках. Она смотрела на меня и улыбалась, и в те годы казалась мне самым верным другом.

— Толь, поешь пирога с капустой? Он ещё горячий, — покачиваясь, предложила её мама, маленькая, полная женщина. Она подала мне кусок тёплого пирога с квашеной капустой и стакан холодного молока.

Я сел на лавку, снял шапку и принялся уплетать ароматный кусок, прихлёбывая жирное холодное молоко. Мама Гали стояла у стола, скрестив руки на груди, и смотрела на нас сумрачно.
— Дома-то у вас орава детей, прокорми;ка всех, не напасёшься, — проговорила она тихо, будто оправдываясь перед самой собой.

Тут отворилась дверь, и вошёл дядя Степа, окидывая комнату блуждающим взглядом.
— Опоздаете! Идите же! — резко бросил он.

Мы, радостные, выскочили на улицу и торопливо зашагали по снежной тропинке к школе. Воздух бодрил, петухи перекрикивали друг друга, а по дворам уже стучали хозяева, чистили хлева, выбрасывая навоз через обледеневшие оконца.

С горы спускалась толпа ребят, шумная и оживлённая. Обветренные лица на морозе горели румянцем. Мы лепили снежки и кидали их друг в друга, смеясь и толкаясь. Проходя через мост, я уловил густой запах сырости, поднимавшийся из оврага. Шагах в трёх от нас проехала лошадка, запряжённая в сани; на облучке сидел мужик и покуривал самокрутку. Так хотелось прокатиться!

Целыми днями мы катались с горы на санках. Садились на корточки и с визгом неслись вниз, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, а сердце замирает от восторга.

Время шло. За окном трещал мороз. Однажды, проснувшись на печи, я увидел, как мать, войдя с улицы, распахнула дверь и впустила в избу холодный воздух — он стелился по полу туманной дымкой. Отец сидел за столом и хлебал картофельную похлёбку. Они с матерью горячо обсуждали домашние дела, голоса их звучали устало.

Вдруг в сенях послышались шаги, и в избу вошли дядя Степа и Галя. Галя глубоко вздохнула, сжалась в комочек и протянула мне игрушечную пожарную машину — красную, видавшую виды. Это была игрушка её старшего брата, старая и потрёпанная, но я любил играть с ней, когда бывал у них в гостях. Она помнила это и понимала, что для меня эта вещь дорога. Улыбнувшись, она тут же спряталась за отца.

Я был горд, что у меня теперь есть эта игрушка, и хранил её долго — как память.

Дядя Степа перевёл дух, снял старенькую шапку и закурил.
— Уезжаем мы в Иваново, навсегда. Хотим городской жизнью пожить, надоело батрачить в колхозе, — сказал он, потирая озябшие руки.

Мать, нахмурившись, вышла из кухни.
— Мы бы тоже уехали, да у нас орава детей — один другого меньше, — проговорила она, и в голосе её слышалась тихая горечь.

Я потупился, не зная, что сказать на прощание, а в душе отчаянно завидовал Гале. Городскую жизнь я видел только на картинках и мечтал хоть краешком глаза увидеть её наяву.

Тот день тянулся бесконечно. А через день я всё чаще стал пропадать с ребятами, стараясь забыть, что моего настоящего друга больше не будет рядом. Так мы с ней потом и не увиделись.

Машинка со временем куда;то пропала, но память о кузине осталась.

Спустя годы я снова побывал в деревне и зашёл к тётке. Рассматривая портреты на стене, я вдруг увидел Галю — ту самую, маленькую, с которой мы бегали по деревенским просторам.

— Как она поживает? — спросил я, указывая на девочку.

Тётка опустила голову, в глазах её застыла грусть.
— Умерла пять лет назад. Это было тяжёлым грузом для родителей, — тихо ответила она. Потом проворно достала из стола фотографию и протянула мне: — А вот она взрослая, красивая, погляди!

На снимке стояла статная, белокурая женщина с загадочным, светлым взглядом. Я едва узнал её.

Выйдя на улицу, я вдохнул тёплый весенний воздух. Земля пробуждалась, и вместе с ней во мне оживали воспоминания о детстве. Мне вдруг захотелось пробежаться, как тогда, увидеть над собой голубой купол неба и услышать пение птиц — такое же чистое, как в те далёкие дни.

(АНАТОЛИЙ КОТОВ)