Пасека

ПАСЕКА

Мы медленно шли по рубежу, уходящему в светлую даль. Солнце стояло высоко, плыли белые облака, и птицы пели где-то высоко в небе, будто напоминали, что мир устроен просто: свет, воздух, трава и голос. От трав шёл опьяняющий запах, смешанный с дыханием тепла от самой земли. В глазах рябило от множества цветов — красных, жёлтых, синих, — и я не знал их названий, но чувствовал, что каждый из них склоняется перед нами, умытый утренней росой, как будто дарит своё маленькое благословение.

Вокруг кружились самые разные насекомые: бабочки удивительной красоты, стрекозы, что прыгали, точно солнечные искры, и шмель, самый надоедливый, кружился возле меня, будто хотел сказать что-то важное, но я не понимал его языка.

— Да хлопни ты его! — крикнул Женька, размахивая руками, как лопастями вертолёта.

Женька был соседским мальчишкой: толстый, румяный, как спелое красное яблоко, с волосами, торчащими вверх, и карими глазами, в которых всегда жила озорная готовность к приключению. Мы с ним дружили не по каким-то большим интересам, а просто так, как дружат мальчишки: ссорились, обижались, подолгу не разговаривали, а потом снова бежали рядом, будто и не было никакой ссоры.

По берегу, вдоль которого мы шли, в густой высокой траве прятались ягоды. Мы собирали их и ели прямо на ходу, уплетая за обе щёки, болтая о пустяках и веселясь от души. И в этом была своя правда: счастье тогда умещалось в горсти ягод, в тёплом солнце и в том, что рядом есть друг, который машет руками и кричит.

Вдруг что-то остановило мой взгляд.

— Гляди! — дёрнул я Женьку за рукав, показывая вперёд.

Там, на бугре, стояла палатка, а вокруг неё, словно молчаливые стражи, выстроились ульи — разные по цвету и размеру, их было так много, что и не сосчитать. Они стояли на расстоянии пары шагов друг от друга, и в их строгой расстановке чувствовался свой порядок, свой тихий труд.

Женька встревоженно посмотрел на меня, я — на него. Мы замерли, как два маленьких существа, которые вдруг увидели нечто большее, чем просто пасеку.

Возле палатки топтались двое мужиков.

— Чего встали? Идите сюда, не съедим! — крикнул долговязый, похожий на жердину с согнутым концом. Раскрыв рот, в котором виднелись гнилые зубы, он спросил: — Чьи будете?

Мы двинулись к ним медленно, переваливаясь с боку на бок, будто каждый шаг требовал решения. Второй мужик был маленького роста, толстый, с животом, похожим на брюхо беременной бабы, с пухлыми щеками и маленькими глазками, будто пуговками. Он всё время поглаживал себя и косо поглядывал на нас, как будто оценивал, можно ли нам доверять.

— Ну что, мужики, разговор будет серьёзный, — сказал длинный и снова заржал, обнажая противный оскал. Потом начал рассказывать глупую шутку про лешего, который схватил его друга за задницу.

— Не бойтесь, — проговорил толстый, улыбаясь уже по-доброму. — Это он так шутит. В нашем положении хорошо иметь таких друзей, как вы.

— И что от нас нужно? — спросил я, стараясь не показывать страха.

— Принесите картошки, а мы в долгу не останемся.

Толстый похлопал меня по плечу и, закашлявшись, ушёл в палатку.

— Чего это он так раскашлялся? — спросил Женька.

— От сырости, наверное, — ответил я, но в голосе моём прозвучала укоризна: мне казалось неправильным, что взрослые так легко обещают «не остаться в долгу», будто долг можно заменить парой слов.

Мы молча ушли оттуда, быстрым шагом направились домой. На дороге нас окутала тяжёлая пыль от проехавшей грузовой машины.

— Захватывающее дельце, как всё ясно и просто! — сказал я, засунув руки в карманы, но в этих словах не было настоящей радости.

— Какой же ты дурак, Женька, — пробормотал я. — Я мёд вечность не ел. Это моя заветная мечта.

— Ладно, я пойду, — сказал Женька, опережая меня по пыльной дороге. Солнце горело красноватым ожерельем, было очень жарко, и от этой жары всё казалось особенно настоящим и одновременно хрупким.

— Ладно, договорились, по рукам!

И мы весело побежали к огородам, где созревала картошка. Щурясь на ярком солнце, я накопал ведро молодой, крупной картошки. Насыпав её в тряпичную сумку, я присел на бугорок и, жмурясь, стал вспоминать ту морозную зиму, когда я лежал с высокой температурой, а мать принесла мне рюмку душистого мёда.

Я попробовал его впервые и был изумлён, даже немного сконфужен этим вкусом — таким густым, тёплым, будто в нём была собрана вся сила лета. С того дня моя заветная мечта стала простой и ясной: снова почувствовать этот вкус, будто прикоснуться к чему-то настоящему.

Как-то раз, восторженный и полный надежды, я бежал по полю, чтобы отнести обед дяде Коле. В этом просторном поле он казался мне песчинкой на своём тракторе. Он расстелил газету на траве, разложил обед и стал есть: сначала яйца, потом наваристый суп, вытягивая шею, как старая кляча после тяжёлой работы. А потом он принялся с хрустом есть спелые яблоки, намазывая их душистым мёдом и закусывая румяной плюшкой.

И тогда я понял, что для него мёд — это просто сладость к яблоку, обычная часть обеда. Для меня же он был чем-то большим — почти чудом. И в этом несовпадении я впервые почувствовал, как взрослые и дети живут будто в разных мирах, и как легко в этом переходе от детства к взрослости потерять что-то очень важное: способность видеть чудо в простом.

Новые знакомые у пасеки тоже вызывали во мне это чувство. Мы не решались зайти в палатку: оттуда доносился сильный храп — они спали.

Но вот длинный вскочил, будто его кто-то толкнул, и крикнул испуганно:

— Где я? Чего надо, пацаны?

— Картошку принесли, — тихо ответил я.

Поднялся и толстый, потянулся, протёр глаза.

— Проходите, садитесь.

На столе стояло блюдо мёда, в котором плавали пчёлы, и по палатке шёл сладкий гречишный аромат, густой и тёплый, как само лето.

— Ешьте досыта, ребятня! — сказал длинный, ухмыляясь в сторону толстого и закуривая очередную папироску. Толстый стоял, скрестив руки на животе, будто охраняя что-то.

Мы попробовали немного, но скривили рты и неохотно встали из-за стола. Мёд был настоящим, но радость от него не пришла. Потому что радость живёт не в обещаниях «мы в долгу не останемся», а в чём-то другом — в искренности, в том, когда тебе дают не из расчёта, а потому что хотят поделиться.

— Что так? Вы нам большую услугу сделали, век не забудем! — сказал длинный, озирая небо и горизонты, будто искал там подтверждение своим словам.

— Хорошо-то как у вас, как в сказке, — промолвил он себе под нос, радуясь, что наконец насытит своё голодное брюхо.

А мы возвращались домой опустошённые, с пустой тарой и без мёда. Мне было совестно перед другом: мы отдали картошку, а взамен не получили ничего, кроме пустых слов. И в этой пустоте я вдруг понял простую и горькую вещь: детей нельзя обманывать даже самыми безобидными обещаниями, потому что детская душа верит буквальнее, чем взрослая, и разочарование в ней живёт дольше.

Между тем на горизонте собиралась грозовая туча, и мы побежали домой, чувствуя, как порывистый ветер приоткрывает дверь приятного лета, осыпая нас каплями тёплого дождя.

Тогда я понял, что мечта — это не просто желание чего-то вкусного или красивого. Она похожа на божий свет: ей нужно чистое место, чтобы гореть. Ей мало просто быть, ей нужна правда, иначе она тускнеет. И когда ты ощущаешь мечту, это как будто погружаешься в прохладный водоём в самый жаркий июльский день: на мгновение всё становится ясным, чистым, настоящим.

И пусть потом приходит дождь, и лето кончается, и взрослые говорят свои простые, но не всегда честные слова — в памяти остаётся тот миг, когда мечта была живой. И эту живую мечту нужно беречь, потому что она — самый честный голос нашего детства.

(Анатолий Котов)