Глава 10. Ночь

Филиал погрузился в авральный ремонт. В узких, гулких коридорах вовсю кипели финальные строительные и отделочные работы. Воздух пропитался удушливой смесью штукатурки, клея, краски и синтетики. Повсюду сновали серые от пыли рабочие, таская стремянки и звенящие ящики с инструментами. Из глубины переговорной комнаты доносился визг циркулярной пилы и глухие удары молотков.
Герман пробирался к себе, стараясь ни к чему не прикоснуться, чтобы не испачкать одежду. По пятничной традиции банка он был в стиле casual: легкое поло, джинсы, кроссовки. Несмотря на творящийся вокруг хаос, решительный настрой и предвкушение встречи с Полиной заметно поднимали ему настроение. Он был полон воодушевления: в воображении уже разыграл целый спектакль, который теперь предстояло воплотить в жизнь. Оставалось лишь закончить текущие дела и позвать её на разговор под благовидным предлогом.
Усевшись за компьютер, он бросил взгляд на календарь, где стояла отметка о возвращении Кругловой.
— Чёрт! — выругался Герман, вспомнив, что сегодня необходимо было переговорить с Кругловой относительно командировки. – Совсем не кстати…
Герман связался по телефону с Миланой.
— Милана, доброе утро! — Герман позвонил в банк.
— Здравствуйте, Герман Сергеевич! – звонко отозвалась Милана. – Чем могу помочь?
— Милана, подскажи, пожалуйста, Круглова сегодня вышла? Она в банке?
— Да, она скоро будет. Софья Павловна написала, что с утра заедет в церковь и потом уже в офис.
— А что она теперь по утрам в церковь ходит? – удивился Герман.
— Не знаю, Герман Сергеевич, — ответила Милана. — Она обещала быть к десяти часам.
— Вот, что Милана. Напишите ей… нет, лучше позвоните и скажите, чтобы она сразу приехала в филиал. Скажите ей, что нам необходимо обсудить детали командировки и никакие отказы не принимаются.
— Хорошо, Герман Сергеевич. Я обязательно ей позвоню, — исполнительно ответила Милана.
Герман просматривал варианты меню и музыкальной программы для открытия филиала, но не прошло и часа, как в дверь постучали — едва слышно на фоне грохота ремонта.
— Войдите! — крикнул он, стараясь перекрыть визг дрели в коридоре.
В дверях показалась Круглова. Герман не сразу её узнал: она выглядела пугающе бесцветной и осунувшейся. Казалось, она резко сдала, потеряв несколько килограммов. Темные круги под глазами, потухший взгляд и землистый оттенок кожи выдавали хроническую бессонницу и полное истощение. Платок, повязанный на манер церковного, лишь подчеркивал её изможденный, почти призрачный вид.
— Можно, — с порога спросила Круглова.
— Да, Софья, проходи, — Герман решил вести себя максимально сдержанно и придал голосу максимально нейтральный тон. — Садись.
— Слушаю вас, Герман Сергеевич.
Софья устало стянула платок. Волосы сбились набок, но по ее виду было понятно, что ей это абсолютно безразлично.
— Софья, Горюнов или Мария говорили тебе о командировке в понедельник?
— Да, кажется, говорили, — равнодушно отозвалась она. – А что? Что-то изменилось?
— Нет, я просто хотел убедиться, что ты готова поехать. Сергей Петрович взял эту поездку под личный контроль, — монотонно продолжал Герман. — Он хочет, чтобы поехали самые опытные работники, поэтому мы должны отправиться в N-ск в понедельник вместе с тобой и Горюновым.
— Должны, так должны, — Софья отвела взгляд
— Софья Павловна, пожалуйста, возьмите себя в руки. — Герман глубоко вздохнул, понимая, что избежать темы Лизы, очевидно, не удастся. — Я всё понимаю. И представляю, что вы сейчас переживаете. Поверьте, мне тоже нелегко, но впадать в крайности не стоит. В конце концов, это был просто несчастный случай…
— Несчастный случай… — в глазах Софьи блеснуло презрение.
— Да, несчастный случай, которых каждый день случается тьма. Тысячи людей каждый день погибают в результате несчастных случаев, и я прошу вас не проецировать это на меня.
— С чего вы взяли, что я что-то проецирую на вас? — Круглова криво усмехнулась. — Вы у нас ни при чём. Разве я вас в чём-то обвинила, Герман Сергеевич? Или эту вашу Гончарову?
— Хватит! – рявкнул Герман. – Достаточно!
— А что вы так нервничаете Герман Сергеевич? Что я такого сказала? – Круглова изобразила картинное недоумение. – Что хватит?
— Так, послушай меня, — Герман подался вперёд, упираясь локтями в стол. — Ты можешь меня ненавидеть и презирать сколько угодно, но работу ты выполнить обязана. Ты здесь не «за спасибо» сидишь, и я тебя везу не на свой огород картошку копать. Если тебя что-то не устраивает — Москва город большой. Заступаться за тебя перед Дубенским я больше не стану. Съездишь, подготовишь отчёты и заключение по сделке, а потом можешь увольняться.
— Эх, Герман Сергеевич, разве увольнением, всё решишь? — на глазах Софьи проступили слёзы. — Нет, дорогой мой начальник, нам теперь с этим жить… ничего уже не исправишь… Всё уже сделано.
— Да, успокойся ты наконец! Что сделано?! Хватит уже! Я не могу уже больше этот бред слышать, — едва сдерживая гнев, процедил Герман. — Что ты тут кривляешься! Софья, я же вижу тебя насквозь… Сидишь с кислой миной и весь мир ненавидишь. Решила, что все вокруг тебя виноваты. Ты кем себя возомнила? Судьёй? Или, быть может, жертвой? Кем? Ответь!
— Не сужу я никого, — вытерев слезу и шмыгнув носом, ответила Круглова. — Не мне вас, Герман Сергеевич, судить…
— Вот иди тогда и работай. И смотри, чтобы и тебе не отмерили той же мерой, — Герман с раздражением откинулся на спинку кресла. — В понедельник, восемь утра, Домодедово. А дальше сама решай — удерживать не стану.
— Это всё? — болезненно улыбнувшись, спросила Софья.
— Нет, есть ещё кое-что, — Герман окинул её оценивающим, холодным взглядом. — Приведи себя в порядок, пожалуйста. Что за платок? Плащ какой-то… на улице под тридцать градусов.
— А я из церкви, Герман Сергеевич. Озябла там. Девять дней ведь сегодня у Лизочки, — Круглова посмотрела на него с ледяным вызовом. — Вы же не забыли, Герман Сергеевич?
— Софья… Павловна, ничего я не забыл, — прошипел Герман. — До встречи в понедельник. Я вас больше не задерживаю.
Круглова ничего не ответила, тяжело встала со стула и вышла из кабинета, а Герман остался сидеть в кресле, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. Внутри закипал гнев, тело обдало жаром. Каждый из этих девяти дней он старался забыть о случившемся, борясь со своими страхами и вытесняя прошлое. И вот теперь опять… Словно неведомая сила возвращает его назад, как ребёнок с бессмысленной жестокостью втыкает беспомощного оловянного солдатика в песочнице обратно в начало проигранного им «сражения».
Зимин замер, глядя в одну точку. Спустя несколько минут он с шумом выдохнул, поднялся и подошёл к окну. Снаружи царил июль: солнце, жизнь, безмятежность.
Он заметил Полину у сквера: она вышла из кафе с бумажным стаканчиком капучино. Она шла неспешно, легко, словно её мысли витали далеко от городской суеты. Солнечные блики путались в её волосах, и Герман почувствовал, как ярость внутри сменяется странным, мягким теплом. Он достал телефон.
Наблюдая в окно, он видел, как она остановилась, глядя на экран. Секундное замешательство — он почти физически ощутил, как она вздрогнула
— Алло? — ответила она.
— Полина, зайди ко мне, — спокойно произнес Герман. — Нам нужно поговорить.
Полина вошла в кабинет держа в руках кофе. Она остановилась посреди кабинета и посмотрела на Германа, который медленно обернулся от окна.
Их взгляды встретились и сцепились, не желая отпускать. Секунда, две, пять… В этой тишине было всё: объяснение на коленях, её уход, резкие слова и всё то, что они так и не решились произнести вслух.
Полина медленно поставила кофе на стол. Герман сделал шаг навстречу.
— Ты хотел переговорить, — тихо сказала она.
— Да, — он остановился в двух шагах от неё. — Садись.
— Мне кажется, я видела Круглову, — поставив перед собой стаканчик с капучино, сказала Полина, мельком взглянув на отметку в календаре на стене. — Только я её почти не узнала. Она была у тебя?
— Да, — недовольно ответил Герман, вспомнив беседу с Кругловой. — Мы в понедельник уезжаем, и мне надо было с ней переговорить.
— Почему она так странно выглядела?
— Сегодня девять дней у Лизы, — спокойно произнес Герман, стараясь не выдавать волнения. – Она с утра была в церкви. Наверное, свечку ставила или еще что-то. Я не очень с этими ритуалами дружу.
— Девять дней… — Полина задумалась. — А ты забыл?
— Да, Полин, я забыл, — Герман встал и вновь подошёл к окну. — Я вообще хочу забыть эту историю навсегда и идти вперёд, а она намеренно всё это возвращает. Специально, знаешь, на зло. Чтобы ты помнил это Герман Сергеевич. Я вот тебе всегда это буду напоминать… не сомневайся.
— Понимаю, — сочувственно сказала Полина.
— Съездим в командировку, и я ее уберу к черту из банка. Она теперь жизни не даст.
— Не жалко тебе ее?
— Нет. Думаю, ей самой легче станет, — Герман вернулся на место. – а здесь я видеть её не хочу. Я хочу начать все заново. Как ты говорила с «чистого листа».
— Думаешь, это возможно?
— Не знаю… без тебя, наверное, невозможно.
— Герман…
— Полин, ну ты же видишь, что я нуждаюсь в тебе? — Герман пристально посмотрел на нее. — Прости за ту сцену на коленях… я и сам, когда вспоминаю, понимаю, как неловко тебе было. Но сейчас у меня просто нет желания притворяться. К чему все эти формальности, все эти "здравствуйте, Герман Сергеевич", "Полина Николаевна, подготовьте документы" — зачем это всё? Если ты знаешь, что я не могу без тебя. Я уезжаю, и мне уже тошно от мысли, что два дня придется быть одному.
— Герман, а случись что со мной, ты и про мои девять дней забыл бы? — задумчиво спросила Полина.
— Ты что такое говоришь, Полина!
— Ладно, верю, что не забудешь, — грустно улыбнулась Полина и, не давая развития разговору, неожиданно спросила: — Герман, ты меня зачем вызывал?
— Я… — Герман растерянно посмотрел на неё, словно он не сказал ничего важного до этого мгновения. — Я хотел тебе передать документы перед командировкой, ключи от кабинета и переадресовать на тебя почту.
— Это все?
— Нет, вот тут ещё сетевой график по ремонту филиала, — Герман взял со стола лист большого формата и невзначай подсел к Полине. — Вот посмотри, я отметил, какие работы надо выполнить в понедельник, и я хочу, чтобы ты тут драла этих подрядчиков на следующей неделе, а то они завалят все сроки.
— Интересно, — Полина внимательно посмотрела на график.
— Ещё хотел предупредить: в понедельник Дубенский может пригласить тебя на совещание в банк. Нужно подготовиться — проверить, сколько рабочих мест уже организовано, сколько компьютеров привезли, пройтись утром по помещениям и оценить готовность и...
Герман плечом прислонился к Полине. Её аромат — тот самый, лёгкий — ударил в голову, как в среду. Он замолчал на полуслове. Их глаза встретились. Герман склонился к ней и поцеловал. В этот момент в дверь раздался настойчивый стук, и они отпрянули друг от друга. Вошёл прораб, а Полина быстро встала и вернулась в свой кабинет. Заперев на ключ дверь и, прислонившись к ней спиной, она закрыла глаза и на мгновение забылась.
Временное замешательство уступило место привычным для неё размышлениям. Мысли текли вяло, вторя душной тяжести кабинета, с которой монотонно и почти безрезультатно боролся кондиционер. Телефон в руке коротко звякнул, но Полина, не глядя, отложила его на стол и подошла к окну.
Липкая тишина одиночества навалилась с прежней остротой. Казалось, всё это время она искусно пряталась за бесконечной рабочей суетой и хлопотами, связанными с отъездом отца. Полина давно научилась глушить пустоту «суррогатной активностью»: строгими графиками тренировок, офисной рутиной — всем тем, что только уродливо имитировало жизнь.
Теперь, когда Николай Михайлович уехал и оставил её совсем одну, одиночество вновь воскресило застарелые страхи. Бытовая круговерть больше не помогала отгородиться от трезвых мыслей о будущем. Полина была слишком рациональна, чтобы лгать себе, но в такие душные минуты сама правда становилась невыносимой. Впрочем, ничего нового в ней не было: горькие самообвинения давно стали привычными, замусоленными.
Её состояние не было уединением философа, прозревающего смыслы, или художника, изнуренного поиском идеала. Это было обыденное, бесхитростное одиночество беззащитной женщины.
В замкнутом мире Полины не осталось места для высоких надежд — только глухое, почти отчаянное желание избавиться от гнетущей пустоты. Жажда быть любимой превратилась в тягостную потребность, в единственный способ заглушить панический страх перед самой собой, и становилось неважно, чем жертвовать и от чего отказываться, лишь бы чувствовать себя желанной и необходимой.
В памяти всплыл унизительный роман с Валерием, женатым коллегой. Полина поморщилась: мерзкое послевкусие стыда и брезгливости вернулось с новой силой. Она съёжилась, а затем резко встрепенулась, словно пыталась стряхнуть с себя заскорузлую грязь прошлого.
Она отчаянно гнала от себя мысль о том, что чувствует соучастие в трагедии Лизы. Как и остальные коллеги, Полина предпочла принять её нелепую гибель за слепую волю судьбы. Но теперь, когда условности, которыми она мучила Германа, исчезли, они стали свободны — именно так, как она и хотела. Сейчас оставалось только пересилить себя, перешагнуть через тень Лизы и быть рядом с Германом — человеком, которого она так долго ждала и выстрадала.
Полина медленно выдохнула и подошла к столу. Перед ней лежал сетевой график, переданный Германом. Открытие филиала было назначено на восьмое августа. Она обратила внимание на его рисунок, где он трансформировал цифру «8» в символ бесконечности. Полина грустно улыбнулась. Бесконечность — красиво.
Она взглянула на календарь. Двадцать пятое июля. Девять дней, как не стало Лизы. Девять дней, пролетевших как одно мгновение. Если не сделать шаг прямо сейчас, дальше будет уже поздно.
Полина схватила мобильный телефон и позвонила Герману.
— Герман, ты можешь проводить меня сегодня? — торопливо спросила Полина.
— Конечно, — Герман оторопел от такого неожиданного вопроса. — Тебя отвезти домой?
— Нет, мы поедем на такси. Нам надо будет обязательно зайти в одно место.
— В какое место? — непонимающе переспросил Герман.
— Просто не спрашивай меня и скажи, что пойдёшь со мной, — настаивала Полина.
— Полина, ради тебя я...
— Герман, давай только сейчас без лирики, — резко отрубила она. — В пять зайдёшь за мной? Давай пораньше уйдём сегодня.
— Как скажешь… зайду.
Герман явился в назначенное время, прихватив портфель, который Полина попросила оставить в филиале. Он лишь пожал плечами, решив не спорить. Полина сама вызвала такси через приложение, лишив его возможности узнать маршрут заранее. Всю дорогу они молчали, и Германа всё больше интриговала эта странная таинственность. Он то и дело поглядывал в окно: машина уверенно двигалась на северо-запад Москвы, но куда именно они направляются, оставалось для него загадкой.
Машина остановилась у тротуара и водитель, двинувшись всем телом вперед на мгновение застыл, словно рассматривал что-то в лобовом стеке, а затем быстро перекрестился.
— Ты... — Герман повернулся к Полине.
— Тихо, — она положила палец ему на губы. — Просто доверься мне.
Они вышли из машины. Вечернее солнце заливало горизонт, и купола небольшой церкви пылали, как раскаленное железо. Герман застыл: воздух вокруг стал густым и удушливым. Из самых темных глубин сознания поднялся уже знакомый ему страх. Он смотрел на церковь, и в памяти, как наваждение, возникли образы отпевания Лизы. Полина не дала ему отступить: она решительно взяла его за руку и повела к массивным дверям, словно к последнему рубежу.
— Готов? — тихо спросила она, пронзительно посмотрев на него совершенно незнакомым взглядом.
— К чему? — растерянно спросил Герман.
— Иди, — твердо сказала она. – Помяни Лизу.
Отпустив его руку, она отступила на шаг. Герман хотел что-то возразить, но Полина резко развернулась и пошла к лавочке, стоявшей недалеко от церкви.
Руки его затряслись, ком подкатил к горлу. Он посмотрел на двери, затем обернулся и увидел, как Полина, не оглядываясь села на лавочку спиной к нему.
— Сынок, не ушибла тебя?
Дверь неожиданно распахнулась, и Герман увидел перед собой старушку в платке.
— Нет...
— Давай-ка проходи, чего пороги обиваешь?
Старушка ловко проскочила мимо него, и он, словно завороженный, вошёл в храм…
Полина молча сидела на лавочке, задумчиво рассматривая отражение золотых куполов в окнах стоявшего совсем близко дома. В кармане завибрировал телефон.
— Алло? – ответила Полина.
— Привет, подруга, — задорно поздоровалась Лариса. — Добрались мы до Пекина наконец, и вот я тебе звоню, как и обещала.
— У вас там ночь, наверное, уже? — поддержала разговор Полина.
— Половина двенадцатого, — Лариса выпила вина. — Мой заснул, а я вина себе купила и вот тебя вспомнила. Ты чем там занимаешься? Пятница, вечер, романтика, шум прибоя с комарами в Серебряном бору и молодое вино в кафе у Тиграна, — Лариса звонко засмеялась в трубку.
— Ах, если бы… — Полина улыбнулась шутке Ларисы.
— Ладно, колись, как там твой друг? Вы там еще демографическим ростом не занялись? — Лариса снова засмеялась.
— Нет, мы тут экзорцизмом занимаемся, а не демографией, — иронично произнесла Полина. — Для демографии еще не стемнело.
— Чем? — удивленно спросила Лариса. — Ты серьёзно, что ли?
— Ларис, ну ты чего? Шуток, что ли, не понимаешь? — засмеялась Полина.
— Наверное, не понимаю. Я уже почти бутылку тут уговорила, чтобы китайский телевизор начать понимать…
— Так, подруга, давай-ка я тебе завтра наберу, а то я так точно с тобой демографии не дождусь…
— Ну, хорошо, целую, — бойко сказала Лариса, — Только потом набери обязательно, а то я без развязки от тебя не отстану.
— Хорошо, позвоню… целую.
Полина убрала телефон в сумку. Скрип дверных петель заставил её обернуться. На пороге храма появился Герман. Он остановился, на секунду зажмурился, полной грудью вдохнул вечерний воздух и медленно направился к ней.
В его взгляде больше не было той тяжёлой, вязкой обречённости, которую наблюдала последние дни Полина.
— Ну что? — тихо спросила Полина, когда он поравнялся с лавочкой. — Легче?
— Кажется, да, — он протянул ей руку. — Я голоден как чёрт.
— Герман! — Полина с укором посмотрела на него.
— Ох, прости Господи, — Герман поклонился в сторону церкви. — И всё-таки я очень голоден. Пойдём, поужинаем?
Молча выйдя за ограду церкви, они, держась за руки, направились в сторону небольшого парка. Вскоре Полина указала Герману на уютный ресторанчик поблизости.
Они сели за столиком у окна. Герман заказал стейк и бокал красного вина. Полина попросила салат с куриной грудкой и минеральную воду.
— Ты не будешь десерт? — удивился Герман, глядя в меню.
— Нет.
— Понятно… на диете? — улыбнулся Герман.
— Мне нельзя, — спокойно ответила Полина. — У меня диабет.
— Серьёзно? — он отложил меню. — Ты не говорила.
— А ты не спрашивал, — она пожала плечами. — И потом, знаешь, это не та тема, о которой говорят на первом свидании.
— А у нас свидание? — игриво спросил Герман.
— А как ещё это назвать?
— Ну знаешь… ты меня то в «чистилище» бросила, а теперь ужинаешь со мной. Это, честно говоря, самое невероятное свидание в моей жизни.
— Ты же не жалеешь? — улыбнулась Полина.
— Шутишь? Как об этом можно жалеть? — Герман жадно выпил бокал вина и тут же налил следующий. — Конечно, я и представить не мог, что ты сегодня со мной такое вытворишь. Но, если серьезно, то что-то подобное было необходимо. Я окончательно запутался.
Алкоголь развязал ему язык, и он продолжил:
— Несколько дней назад мне приснилась Лиза. Странный сон. Я стою один на «Белорусской» кольцевой. Понимаю, что вечер и народу должно быть полно, а станция пустая — ни души. Вдруг приходит поезд. Тоже пустой. Я подхожу к вагону, но двери не открываются. Вижу Лизу: она сидит в своей косухе и кедах, смотрит на меня — взгляд холодный, пронзительный, полный обвинения. Я стучу по стеклу, пытаюсь разжать двери, а она смотрит и молчит, даже не шелохнется. Поезд трогается. Я бегу за ним, машу руками машинисту, но состав просто растворяется в темноте туннеля.
— Да, — тихо сказала Полина. — Жутко.
— Может и жутко, но очевидно, что это сидит уже где-то в глубине меня.
— Ты знаешь, что бы тебе сказал на это Фрейд? — Полина едва улыбнулась.
— Я даже знаю, что бы мне сказал Юнг, поэтому что-то надо было предпринять. И твоё решение притащить меня сегодня в церковь, пожалуй, одобрили бы оба.
— Я рада, что смогла помочь тебе.
— Нам, — Герман взял её за руки. — Полина, ты помогла нам… Теперь мы можем…
— Можем… — Полина сверкнула глазами, и Герман почувствовал на себе тот редкий любящий взгляд, которым она однажды одарила его тогда, в кафе, при первом признании.
Они вышли из ресторана. Вечерний воздух был прохладным после душного дня. Герман остановился на тротуаре и обернулся. Церковь стояла в конце улицы, тихая и величественная в сумерках. Золотые купола больше не горели — они мягко мерцали в лучах уличных фонарей. Днём она казалась раскалённой, пугающей, а сейчас — спокойной, умиротворяющей.
— Полин, а почему именно эта церковь? – спросил Герман, смотря в сторону храма.
— Я здесь недалеко живу. Подруга тут сына крестила в прошлом году. Место приглянулось — без пафоса, прямо посреди домов. И метро рядом. Подумала, сюда затащить тебя будет проще, чем куда-нибудь.
— Хитрая ты, — улыбнулся Герман. — И сердце мне разбила, и душу очистила.
— Пойдём? — Полина взяла его под руку.
— Пошли, — он повернулся к ней. — Куда ты хочешь пойти?
— Давай погуляем, — она усмехнулась. — У нас впереди вся ночь.
Полина уверенно повела Германа вглубь жилых кварталов мимо подсвеченных витрин, летних террас, редких прохожих и вдруг остановилась у старого тополя во дворе…
— Смотри, — она кивнула на развесистую крону. — А я ведь с этого тополя грохнулась в пятом классе. Котёнка спасала — дура дурой.
Герман усмехнулся.
— Мальчишки внизу хохотали, — Полина подвернула рукав пиджака и показала тонкий белый шрам на предплечье. — Вот, до сих пор помню. Коленку разодрала, локоть в ссадине, а котёнок сидит на ветке и смотрит как ни в чём не бывало.
— И что, спасла?
— Спасла, — она опустила рукав. — Потом дома отец ругался, а котёнка оставили. Рыжиком звали.
Она снова пошла, и Герман догнал её.
— Я вообще пацанкой была, — сказала она. — В футбол с мальчишками гоняла, на деревья лазила, дралась, если задирались. Видимо, поэтому потом и в банк пошла — аналитиком. Мужской бизнес мне ближе по духу.
— Теперь понимаю, — Герман посмотрел на неё внимательно, — почему ты со мной так… решительно, как с котёнком.
— Спасла же? — Полина сверкнула глазами.
— Определенно, — Герман опустил глаза, — спасибо тебе…
— Ну вот мы и пришли, — Полина остановилась у массивной деревянной двери. — Зайдёшь?
— Да, но только на чашечку кофе, — Герман и Полина засмеялись.
Они поднялись по широкой лестнице, гулкие шаги эхом отдавались в пустом подъезде. Полина повернула ключ, и дверь подалась, впуская их в квартиру. Внутри пахло по-особенному — смесью стерильной чистоты и тем самым ароматом Полины.
Ночь текла медленно, словно густой мёд, заполняя собой пространство комнаты и вытесняя из него всё лишнее. В этой тишине не было места той надрывной, плотской страсти, о которой так любят писать в романах — той, что сжигает дотла и оставляет после себя лишь пепел. Здесь всё было иначе.
Они наконец-то оказались вместе, вырванные из изматывающей борьбы с обстоятельствами, в которой жили последний месяц. Казалось, мир за пределами этих стен перестал существовать, и не было ничего вокруг, что могло бы разрушить их чувства. Остались только они двое и эта близость, казавшаяся ещё несколько дней назад невозможной.
Каждое прикосновение было осознанным, словно они заново учились читать друг друга. В этой близости не было суеты — только глубокое, спокойное внимание.
Они лежали в темноте, вслушиваясь в приглушённый гул ночной Москвы. Город жил своей жизнью, а здесь время замерло. Полина прижималась к его груди, и он чувствовал, как ровно, без тревог, бьётся её сердце. Он осторожно перебирал её волосы, а она лишь крепче зажмуривалась, отдаваясь этому моменту.
Они ощущали тепло друг друга и ритм дыхания, которое постепенно становилось единым. Исчезла нужда что-либо доказывать или прятаться за масками. В мягком полумраке, под нежным серебром лунного света, они наконец смогли быть самими собой, не боясь чужих теней.
Это была ночь тишины и нежности. Редкое, почти забытое ощущение — когда двое перестают искать и наконец находят любовь друг в друге.
Выходные пролетели, как одно мгновение. Москва в эти дни была для них особенной: они бродили по узким переулкам, прятались от ветра в уютных кофейнях и болтали о всякой ерунде, смеясь над вещами, которые ещё вчера показались бы глупыми.
Иногда они замолкали, и в этой тишине не было неловкости. Наоборот, она казалась чем-то осязаемым, почти живым — и это молчание значило куда больше, чем любые признания. Полина впервые за долгие месяцы выдохнула: тот липкий, холодный страх одиночества, который вечно скребся где-то внутри, наконец отступил. А Герман… Герман впервые поймал себя на мысли, что образ Лизы перестал преследовать его. Не исчез — но перестал быть призраком, который стоял между ним и Полиной.
Они оба понимали: это были те редкие дни, когда они впервые за долгое время почувствовали себя счастливыми. От этого на сердце было одновременно светло и тревожно — словно они стояли на краю нового, ослепительного мира.
Утро воскресенья наступило быстро. Герман собрался в филиал: торопливо зашнуровывал кроссовки, на ходу бросая дежурные фразы о планах на неделю. Его голос звучал буднично и сдержанно.
— Заскочу в филиал за машиной, а потом домой. Вещи ещё надо собрать, — сказал он, не глядя на Полину. — В N-ске пробуду до вторника, в среду сразу на работу. Вернусь — увидимся.
Он уже взялся за ручку двери, но вдруг остановился, обернулся и посмотрел на неё — долго, внимательно, словно пытаясь запомнить. Потом тихо сказал:
— Любимая, береги себя, — Герман чувственно поцеловал её и вышел.
Полина всё ещё стояла в прихожей, провожая его взглядом, когда в голове внезапно всплыл разговор с отцом в четверг. Его голос, сухой и встревоженный, отчётливо прозвучал в памяти: «Комиссия из банка, Полина. Они будут на фабрике в понедельник».
N-ск. Командировка. Фабрика. Полина замерла. Холод, начавшийся где-то в груди, мгновенно разлился по телу, сковывая движения. Она вдруг поняла: Герман едет к её отцу и от этой догадки ей стало по-настоящему не по себе…