Запах двора

ЗАПАХ ДВОРА.


За соседским старым, покосившимся двором, на зелёной лужайке, уже прихваченной первыми вечерними тенями, лежала стая собак. Высунув розовые языки, они внимательно смотрели на сучку — маленькую, лохматую собачку с белым пятном на груди, похожим на неровное сердечко. От сладостного ощущения у некоторых изо рта текли слюни, капая на сухую траву; другие дремали, поджав лапы, но даже во сне чутко вздрагивали носами, ловя запахи двора.

Во двор вышла Нюрка — крупная женщина в резиновых сапогах, со спущенными чулками, в цветастом, давно вылинявшем халате, а поверх одета суконная жилетка, грубая и тяжёлая, будто из другого времени. На голове — красный платок, туго повязанный, с узлом на затылке. Лицо с тяжёлым подбородком, волевое, будто высеченное из старого камня, — она уверена и настойчива, и ужасней всего ей говорить «нет»: голос у неё такой, что даже ветер будто притихает.

Она покликала сучку, похлопывая себя по коленке:
— Найда, поди сюда!

Собака направилась через двор прямо к ней, задрав хвост, будто ещё надеясь на ласку. Лизнула руку хозяйки шершавым языком. Нюрка ловко накинула верёвку на шею.
— Теперь молчи, не скули! Весь усад вытоптали, паразиты, вон какую стаю привела с собой!

Светило весеннее солнце, но уже не грело по-летнему, а лишь мягко золотило крыши, и от этого становилось ещё горче. Пели скворцы, будто нарочно стараясь перекрыть всё остальное, а в воздухе пахло кострами, дымом, прелой листвой и той особенной сыростью, что держится в деревне до самого лета.

Сучка сопротивлялась, упиралась передними ногами, рвала верёвку, щёлкала острыми зубами, рычала, оголив розовые дёсны. Глаза её блестели от злости и страха, в них мелькало что-то почти человеческое — обида и непонимание. Она изнемогала, дыхание становилось рваным, хриплым.

Нюрка ловко перекинула верёвку через сук старой, облезлой яблони — дерево стояло тут, наверное, ещё с довоенных времён, и кора его была вся в шрамах и трещинах. Крепко потянула её, напрягая мышцы своих натруженных рук; жилы на шее вздулись, а лицо стало каменным. Собака задёргалась, высунув тёмно;розовый язык, и вдруг обмякла. Нюрка отпустила верёвку — собака упала замертво, и тишина, наступившая после хрипа и возни, показалась громче любого крика.

Залаяли собаки, почуяв неладное, и, озираясь, пошли на зады, поджимая хвосты. Закаркали грачи на тополях, будто подавая голос за всех, кто не мог сказать ни слова. Из;за горизонта показался красный трактор, пуская чёрный дым из трубы; он напряжённо трещал, как будто сам был частью этой тяжёлой, грубой правды.

По тропинке, усыпанной прелыми листьями, шёл, переваливаясь с ноги на ногу, дядя Егор — сосед, в старых потёртых штанах, в рваных грязных галошах, на босу ногу. Он тяжело дышал, сверкая красными, мокрыми от ветра глазами.
— Теперь молчать будет! — сказал дядя Егор, вытирая лысину грязным носовым платком.
— Значит, так приказано! — искоса посмотрев на соседа, звонким, будто оправдывающимся голосом сказала Нюрка.
— За что удавила;то? Вовка;сын;то горевать будет, он без неё ни шагу не делает, она всегда с ним.
— Вон видишь, стаю псов привела, весь усад вытоптали, хоть заново семечки сажай!

Поправив платок на голове, она взяла лопату и усердно стала копать яму. Лопата легко входила в рыхлую, влажную после дождей землю, выбрасывая тёмные пласты. Нюрка небрежно толкнула собаку в яму, будто стараясь сделать это как можно быстрее, чтобы не смотреть. Отряхнулась, будто сбрасывая с рук не только землю, но и тяжесть поступка.

— Понятно, дядя Егор, нехорошо, но есть слово «надо»! — Она заботливо сделала холмик и воткнула палку, чтобы место не потерялось.
— Небось домашние;то не знают, что собаку;то того… — сказал дядя Егор, небрежно бросил окурок, затоптал ногой, прокашлялся.
— Ну пусть гниёт, а нам доживать надо! — пробормотал он что;то про себя, развернулся и пошёл по тропинке в свой огород, где догорал небольшой костерок; дым его низко застилал голые стволы вишен, делая сад похожим на серое, сонное царство.

Нюрка закинула лопату на плечо и быстрым шагом пошла домой, будто хотела убежать от тишины, которая теперь стояла на дворе. На высоком крыльце избы стоял Вовка в сатиновых трусах и громко звал Найду, голос его звенел и ломался, как у всех мальчишек, когда они пытаются быть взрослыми, но ещё совсем дети.

Солнце спускалось за горизонт у Талызинского леса, окрашивая небо в тяжёлые, багровые тона. Окна в избе сияли огнём, будто пытались отогнать надвигающуюся темноту. Догорала заря, а Вовка в открытое окно избы, под шум тополей, смотрел в сумрачную даль и надеялся, что Найда придёт, услышит его детский плач.

Озябнув, он закрыл окно и лёг спать. И во сне он нашёл Найду в глухой крапиве. Она умоляюще смотрела на него; на её шее была грубая верёвка, которая сдавливала горло. Вовка пытался пробраться через крапиву, но она обжигала лицо, руки, щипала сквозь тонкую ткань, и каждый шаг был болью. Он проснулся от приступа тошноты, сел на кровати, дрожащими руками провёл по лицу, будто стирая остатки сна, и долго сидел в темноте, слушая, как за окном шепчет ветер.

   (Анатолий Котов)