Бомжи

БОМЖИ

Под вечер после дождя я возвращался домой проходными дворами. Было душно, влажно. За открытыми воротами двора большого магазина бранились, смеялись пьяные мужики, а рыжий пёс с высунутым языком крутился вокруг их ног и скулил, задирая потухшие глаза вверх. Мужики, хмельные, ковырялись в мусорном контейнере, погрузившись в него с головой. Стоял гнилой смрад. Среди этой толпы была Танька, старая знакомая, — тоже хмельная, потупив голову, упорно смотрела на мужиков, засунув прядь грязных жирных волос в слюнявый рот и тщательно мусоля её, кидая пустой, наивный взгляд по сторонам.

Лицо у неё круглое, глаза маленькие, глубоко посаженные, нос в переносице проваленный, словно у прокажённой. Между собой они без слов понимали друг друга. Я окликнул её, махнув рукой, устремив взгляд на эту толпу. Она повернула голову и тупо отозвалась, бормоча себе под нос. Не захотела признать. Я вздохнул и пошёл дальше, наблюдая, как автомобиль сдавал назад, чтобы выехать со двора. Тут же от толпы мужиков отделился маленький, с разбитым лицом и потухшим взглядом. Он пошёл в том направлении, куда и я шёл.

— Хочешь выпить? — спросил я, посматривая на него сверху.

Мужичок живо повернулся, поправил потёртый, обвисший в плечах пиджак и встал по стойке смирно, закурил старенький окурок, обжигая губы.

— Танька ещё тот крендель, — поглядывая на меня, сказал он, жмурясь на солнце. — Несчастная баба! — опустив голову, раздумывая, сказал он, пряча сигарету в карман.

Хитро переглянулся со мной, стал шарить в кармане, что-то искать.

— У нас одна радость в жизни — опохмелиться, — скорбно заявил он, зыркая через лохматые волосы на меня.

— Складно говоришь! — сказал я, доставая мелочь из кармана.

— После смерти матери трёхкомнатную квартиру прибрали умные люди, теперь мы маяемся с нами, проклятыми, — промолвил он, почёсывая под мышкой.

— А вы её откуда знаете, вроде приличный мужик? — сказал он, вытирая под носом влагу.

— Долго про неё можно рассказывать, да времени у меня нет, башка трещит, — сказал он и пошёл было дальше.

— Стой, давай присядем вот на забор, — сказал я, погружаясь в его рассказ и присаживаясь рядом с ним.

Народ сновал перед глазами туда-сюда.

— Сын и она оказались на улице, потеряли мягкую постель, — промолвил он, вытирая то и дело под носом. Сидел он беспокойно, болтаясь, как поплавок на воде. Прошёл мимо верзила, исказив губы, сделал намёк моему собеседнику.

— Из твоих? — спросил я, показывая на верзилу.

Либо не понимая ничего, либо не слыша, он продолжал:

— Брата добрые люди пристроили, дали какое-то жильё и работёнку, а она с нами, бродягами, маяется. — Ноги у него были короткие, болтались, свисая с забора.

— У неё была семья? — спросил я, подавая сигарету.

— Оставь мне затянуться! — сказал он, поднимая мутные глаза вверх, припрятывая мою сигарету за ухо. — У мужа ноги отнялись, не выходя из запоя, и помер. Пил много, всё без разбору, что бог давал. Кажись, Валерка его звали, высокий, кудрявый, — косясь в мою сторону, промолвил он. — А про сына она ничего не знает. Поди, такой же дурак, как и она. Где он, чем занимается — не знаю.

От него пахнуло тяжёлым смрадом.

— Слабоумный сын-то, — сказал я, вставая с лавки.

— Она тоже умом-то не блещет, дура дурой, да и мы с бутылкой не расстаёмся. Летом день долгий, а за бутылкой вина короче, — он громко засмеялся, открыв беззубый рот, и быстрыми шагами направился к ближайшему магазину.

Потом, вернувшись, разгорячённо сказал:

— Весь земной шар круглый, и жизнь везде такова. Нету в людях любви, дружбы, жалости. А выпьешь — мир кажется другим, хорошим. А когда радостно, ты жизнь понимаешь.

— Выходит, всякое трезвое существо не понимает жизнь, — сказал я резко, жёстким тоном.

Уж совсем завечерело, идти оставалось совсем малость. Чудные люди. Жизнь их толчком выбрасывает из нашей жизни и бросает к блохам на пропитание. По глупой наивности или от беспробудной пьянки?

(Анатолий Котов)