Барыня в жакетке

БАРЫНЯ В ЖАКЕТКЕ
Вечером сыпал мокрый снег. В тесной избе было тепло и уютно, пахло махоркой. Отец, сморщив небритое лицо от едкого дыма, сидел на стуле и подшивал старенькие валенки. Мать, прислонившись к подтопку, вязала носки, проворно работая спицами. Кот развалился на полу и барствовал в тепле, откинув пушистый хвост под кровать.

За окном навалило много снегу — всё было белым;бело, только соседский дом чернел за высоким сугробом. Отец держал между колен валенок, обтягивал пятку чёрной кожей, с усилием протягивал иглу с дратвой, напрягая тяжёлые жилистые руки. Сноровисто и ловко у него получалась эта непростая работа. В избе было по;деревенски покойно и уютно.

Послышались в сенях шаги, постукивание нога об ногу. Отворилась дверь — холод пошёл по полу, обволакивая нас серой прохладой. Вошла Шурочка, соседка, — низенькая, курносая женщина в потёртой жакетке и старом полушалке.

— Дома скука, дай, думаю, развеюсь, схожу к соседям! — сказала она.

С Ванькой они жили вдвоём: детей Бог не дал. Работали, вели хозяйство, копили деньги и жили скупо, по деревенским меркам, словно нищие.

— Прежде;то я жила в деревне на мордовской стороне, в лесах, вёрст десять отсюда. Отец у меня хороший мужик был — ответственный, лишнего не болтал, а всё работал и нас приучал к этому. А сосед был у нас — собака, а не человек: они часто с отцом ругались насчёт межи. До драки доходило, — это была её любимая тема, которой она часто касалась при любом разговоре.

Громко рассмеялась она после сказанного, открыв маленький рот на чёрном сморщенном лице.

— Снегу навалило тот год по колено, и мороз был злющий в ту ночь! Отец до полуночи плутал в поле и сильно промёрз. Вошёл в избу — хоть в гроб ложи. До утра метался: глаза закатились, рот открыт. Думали, помрёт. Сама молилась, просила Бога пред образами, чтобы отца сохранил, кормильца нашего, — сказала она, сплёвывая семечки на пол и посматривая на лужу, образовавшуюся вокруг ног от растаявшего снега. Вздохнула глубоко.

— Умаялась я тогда от переживаний. Потом лицо у него весёлое стало, точно от чего;то освободилось. И пошёл он на поправку.

— Слава Богу! — подумала я.

Встал он, как после угара, и говорит мне:

— Если бы не деньги в кармане, которые я нёс вам, я бы замёрз. Они мне давали силу и уверенность, — проговорила Шурочка звонким голосом.

Мать, подняв голову, пристально посмотрела на неё, бросив вязание.

— А Ванька мой — передовик, ети её мать! Бог дал мужика: ни детей, ни личной жизни, одни медали, — сказала она гневно, развязывая платок и отряхивая жакетку от шелухи.

— Да Бог с ним, зато добрый, курицы не обидит! — сказала мать, вставая со стула и выправляя спину.

— Угостила бы семечками, что ли, — протянула натруженную руку мать.

Шурочка затряслась от смеха. Мать положила на зуб одно семячко, второе, третье — и засмеялась.

— Да они пустые, Шурка! — сказала мать, подавая попробовать отцу.

Он отказался, продолжая работать.

— Я для забавы грызу: для меня что с зерном, что без него — всё равно, — она кинула блуждающий взгляд на всех сидящих, ища поддержки. — А что товар переводить зря? Тут за зиму;то мешок сгрызешь, а это немалые деньги.

Мать оживилась, вынимая изо рта последнее семечко — тоже пустое.

— Когда у меня детей орава, себе такого не позволяю. Вам;то с Ванькой деньжищи покоя не дают, что у вас детей семеро по лавкам! — взволнованно смотрела на неё мать.

Шурочка встала, выпрямилась и стала махать руками, как вертолёт.

— Бедность;то я пережила: кожуру от картошки ела, лебеду тоже. А деньги — уверенность дают, с ними себя человеком чувствуешь, барыней… В жакетке! — добавила она с усмешкой.

— С детства меня отец этому учил: «Копейка рубль бережёт, доченька. С деньгами барыней будешь себя ощущать!» — сказала мать и рассмеялась.

Отец молчал, постукивая шилом по стулу. Потом, подумав, сказал:

— Жизнь;то короткая, а ещё лишать себя удовольствия — грех великий.

Шурочка промолчала, опустив голову.

— С собой туда добро не унесёшь, а от старости и смерти не спасёшься. Здесь никто не останется: рано или поздно все там будем, — сказал отец и бросил валенок на сундук. — Готово, мать!

Отрапортовав, он зачерпнул из ведра прохладной воды, жадно выпил, потом, мягко пройдя по крашеному полу, сел на стул.

— Нашему брату при нашей жизни горбом много не заработаешь. Если только на кусок хлеба да тарелку похлёбки — что при царе, что сейчас, при коммунистах. Много твой Ванька заработал горбом? Медали только и радуют, а так — вечно в мазуте по уши, — сказал отец. — Уж в этом себе отказывать… Тогда жить зачем?

Во дворе залаял пёс.

— Пора скотину кормить, — сказала мать и скрылась в кухне, гремя ухватом о чугунки.

— Дуся, я чего пришла;то, — сказала Шурочка. — Дай краюшку хлеба в долг.

(Анатолий Котов)