Два пуда на нейлоне

    
     Во времена моего босоногого детства я частенько бегал на речку удить рыбу вместе с деревенскими мальчишками. Не то чтобы я был большим знатоком или любителем рыболовного дела, нет. Просто за компанию.

     А компания обычно собиралась очень представительная. Нас только на одной улице двенадцать человек мальчишек летом проживало, а были же ещё и другие улицы, улочки, переулки и тупики в нашем немаленьком посёлке городского типа. Так что меньше чем вдесятером мы обычно на речку и не ходили.

     Мы же не так, как взрослые, ходили. Тех мы тоже на речке наблюдали. Но старались держаться от них подальше. Ну их. Ненормальные какие-то. Только шипят.

     Как змеи, ага. «Тиш-ш-ше! Да тиш-ш-ше же!»

     Главное дело, ловили бы из-за своего шипа больше рыбы, я бы ещё понял. Так нет. С самого утра и почти до обеда в одиночку просидят, потом домой собираются и тащат домой, дай бог, если по полведра некрупных плотвичек и краснопёрок, ну, может, по паре-тройке окушков ещё на нос. Кошке на радость, курам на смех.

     В обед-то с ними уже можно поговорить. А пока сидят – ни-ни. Если сам себе не враг, лучше даже не здоровайся и время тоже не спрашивай. Только рот откроешь – сразу будет: «Ш-ш-ш!»

     Как будто не на речку пришёл, а в библиотеку.

     Да нет, пожалуй. В библиотеке хоть по делу можно с библиотекарем поговорить. Спросить о чём-нибудь, посоветоваться. А уж когда здороваешься – библиотекарь Нина Леонидовна всегда ответит. И улыбнётся ещё.

     А с этими, с речниками-сидельцами, только попробуй поздороваться. Расшипятся, руками размашутся, а улыбаться нипочём не станут. Ещё и банкой с червями могут кинуть.

     Совершенно некультурные люди.

     Мы-то нет. У нас культура общения была на высоте. Мы все  – от шестилетнего Ванятки Сапожникова, который и в школу-то ещё не ходил, до пятнадцатилетних Витьки Красникова и Сани Кучмана – очень любили встречаться и здороваться. Никто никого не пропускал и все со всеми важно ручкались и говорили: «Здравствуйте, мужчина. Как поживаете? Что-то мы вас давно не видели», а семи-восьмилетний «мужчина» солидно хмурился и отвечал: «Да так. Мамке надо было по дому помочь. И травы кроликам накосить».

     После чего обычно калякали на разные светские темы –  где лучше ту траву для кроликов косить, да кто какие пироги «лучше любит», да сколько куриных яиц можно съесть натощак, да есть ли на свете дурачки, которые не любят вареную сгущёнку, да можно ли пить гнилую воду, если в лесу заблудился, да можно ли на одной отрыжке сказать: «Здравствуйте, я вас люблю» и видел ли кто-нибудь, как тридцатилетняя девица Нинка Трапезникова купается по утрам голая, совсем без трусов и без лифчика.

     Обычно после темы Нинкиного ню-купания начинали обсуждать, кто может дольше просидеть под водой, спорили и решали отправиться на реку для, так сказать, полевых испытаний. То есть речных. И всякий раз кто-нибудь вспоминал про удочки. Мол, заодно и рыбки наловим.

     Минут на десять все разбегались и возвращались уже с удочками и с баночками для наживки, для личинок ручейника, которых мы потом ловили прямо на речке.

     Против всех взросло-рыболовских правил мы продолжали болтать и во время рыбалки. Сначала обо всём на свете, а потом в восьми-девяти  случаях из десяти речь заходила о японской леске. Про которую кто-то от кого-то слышал, или даже у кого-то видел на удочке.

     Если верить всем рассказчикам, свойства той лески были поистине фантастическими.

     Во-первых, рыбы её в упор не видели, настолько она была тонкая и прозрачная.

     Во-вторых, она была неимоверно прочная. Как всем известно, рвется там, где тонко. А японскую леску делали на специальных японских станках специально обученные самураи, все как один потомственные лесочники, и она была ужасно ровная, и поэтому практически не рвалась.

     Валерка – не Крылов, а тот, что из Немецкой слободы, белобрысый такой – лично знал человека, двоюродный брат которого был знаком с одноклассником парня, у которого к удочке была привязана настоящая японская леска.

     И тот парень однажды зацепил крючком корягу и вытащил её на берег. Ему очень трудно было, и леска вытянулась метров на шесть. Но не порвалась. А корягу потом специально взвесили, и намерили 32 килограмма. Два пуда. Шутка ли.

     А ещё вся японская леска изготавливалась таким образом, что в воде издавала особые вибрации, привлекающие и оглупляющие рыбу.

     В общем, мы много чего про ту выдающуюся леску знали, хоть и никогда не держали её в руках.

     До поры до времени не держали.

     А потом к тёть Нюре на лето приехал 11-летний внук-москвич. Который среди прочего привёз целую стометровую шпулю японской лески Sanyo Nylon. Не помню, какой толщины, но какую-то тонкую. Номер рас, наверное. Но это не точно.

     Этот москвич, не успев приехать, сходу начал говорить и делать очень неразумные глупости. Для начала он всем и каждому похвастался японской шпулей, дал её посмотреть, покрутить в руках и понюхать и рассказал, что эту шпулю ему его родной дядя-моряк из заграницы привёз, и что она стоит два килограмма денег, и поэтому фиг нам всем с маслом, а не немножко лесочки.

     Да нам, типа, и не надо, сказал он. Потому что он такой рыбак, что к концу каникул всю местную рыбу выловит. Пользуйтесь, сказал, последними денёчками и хорошенечко запоминайте рыбный вкус. Когда ещё придётся попробовать.

     В общем, дерзкий мальчишечка оказался.

     А потом он ещё и на рыбалку за нами увязался. Без спросу. На наше законное место.

     Просто пришагал за нами, когда его никто и не приглашал. Вот мы стоим, на поплавки смотрим, а вот он, метров на десять левее нарисовался. И расселся себе на старом полене. Ни объехать, ни обойти.

     И тоже удочку закинул. Да какую. Снял, понимаешь, с плеча аккуратный чехольчик и достал из него сложенное трубка в трубку телескопическое удилище из какого-то космического почти пластика. В три лёгких приёма раздвинул его и закинул в воду снаряженный жеванным хлебушком японский крючок на японской леске, к которой был привязан поплавок, больше похожий на яркую-нарядную игрушку.

     Посмотрели мы вдесятером  на свои самодельные ореховые удилища и криво сидящие в воде поплавки из гусиных перьев… и решили потерпеть.

     Если честно, просто интересно было – как столичный парень будет рыбу ловить, на дядину японскую леску и такую потрясающую штуку, больше похожую на длинную антенну стильного радиоприёмника, чем на удочку. Особенно рядом с нашими десятью ореховыми «дубинами народного гнева». С капроновой леской «Клинская» на каждой. Такой, знаете, желтой от времени и норовящей свернуться  в жёсткую спираль.

     Смотрели мы на москвича, смотрели, а он, балбеса кусок, взял и не поймал ничего. Вот чтоб мне провалиться! Ещё и крючком зацепился и оставил его в реке, порвав нервущуюся (!) леску.

     Ну, тут уж у всех нервы не выдержали, и гостю из Первопрестольной наконец отвесили его законную порцайку отборнейших люлей.

     Не, ну а как ещё-то?!

     И с речки его тоже прогнали, ага. Сказали, чтоб на нашем месте больше не появлялся.

     А леска у него, решили мы, никакая и не настоящая вовсе. Мы так поняли, что настоящую нейлоновую мононить жулики подменили, когда дядя-моряк вёз её из заграницы.

     Или уже в Москве. Там тоже хватких ребят навалом. Только и следи, чтобы подошвы на ходу не срезали.

     Родная двоюродная тётка рыжего Юрчика в 1969-м в Москву ездила и потом рассказывала: тогда в поезде у одной женщины сумочку украли. А в ней паспорт был и денег почти сорок семь рублей. А вы говорите.

     И это они ещё до самой Москвы не доехали. Пропажу где-то в районе Курска обнаружили.

     Впрочем, это всё мелочи. Не о том разговор. А о том, что ну никак не могла настоящая японская леска силами 11-летнего дрища порваться, правда ведь?

     Настоящая японская леска – это, доложу я вам… леска. А не то чтобы там где-то что-то не так.