Дождик будет

ДОЖДИК БУДЕТ

В тот жаркий день деревня будто провалилась в тяжёлую, зноем пропитанную дремоту. Мы толпились на берегу пруда, жадно ища прохлады под густой кроной старой ивы — её длинные ветви свисали почти до самой воды, словно пытались напиться. В зеркальной глади пруда отражалось пронзительно голубое небо с пухлыми белыми облаками, а берег, разукрашенный кустами и густой осокой, казался нарядным, будто кто;то специально расставил тут зелень поярче, чтобы хоть глаз радовался в эту невыносимую жару.

На лужайке выгуливались гуси: пощипывали травку, громко гоготали, будто нарочно старались перекричать саму тишину. Жара пекла с небес так, что, казалось, даже воздух стал густым и липким, погружая всю округу в одурь. Мальчик, толстый битюк, сидел на лужайке, запрокинув головку назад, будто хотел разглядеть среди облаков ангела, который сбросит ему кулёк с гостинцами — и тогда он будет безмерно счастлив в этой глухой деревушке, где радость доставалась по крохам.

Неподалёку, сгорбившись от дневной работы, сидел мужик на лавке у дома. Поужинав наскоро, он чадил самосадом, и удушливый, горьковатый дым доносился даже до нас, смешиваясь с запахом нагретой травы и пыли. Вдруг гусак вытянул шею, зашипел и пошёл прямо на меня, разинув розовый клюв так, будто собирался высказать всё, что накипело у птичьей души. «Бог его знает, что у этой птицы на уме!» — сказал я и рассмеялся, а потом, сделав грозный вид, распустил руки, как крылья, и пошёл на гусака — не всерьёз, конечно, а так, по-мальчишески, чтобы прогнать его да заодно себя взбодрить.

Где;то загремела телега: мужик подогнал лошадь к воде. Передними ногами она погрузилась в тину, издавая тягучее чваканье, потом опустила морду и стала жадно пить мутную тёплую воду, двигая кадыком так, что было слышно даже с берега. Жара достала всех — и людей, и животных; казалось, даже трава устала расти и лежала примятая, безжизненная.

Недалеко от ивы всполошился Петя-дурачок. У него было простое, широкое лицо, будто вылепленное из глины, и взгляд, вечно устремлённый куда;то поверх голов. Он пристально всматривался в небо, закатывая глаза, переступал с ноги на ногу, качался, как маятник, и бормотал себе под нос: «Дождик будет! Дождик будет!» — неустанно долдонил он с утра до вечера, будто эта фраза была его оберегом, его надеждой на перемену. Вероятно, душа его истосковалась по прохладе, по каплям, что смывают пыль и приносят с собой дыхание жизни. Многие в деревне верили в его предсказания и частенько подходили к нему с важными для селян вопросами: «Петька, а не будет ли дождя, а то картошка сохнет?» Мальчишки, конечно, не столько верили, сколько забавлялись: усердно вырезали ножичками свистульки, а потом звонко свистели прямо над его ухом. Петя лишь качался себе да твердил своё: «Дождик будет! Дождик будет!»

По склону, в гору, прошли девчонки в сереньких платьях; они о чём;то шушукались, хохотали, искоса поглядывая на Петьку с хитрой ухмылкой — не злой, а привычной, деревенской, где насмешка и жалость шли рука об руку. «Ах, кабы теперь дождичка!» — сказала одна из женщин, картавя, и глянула на нас исподлобья, будто мы были виноваты в том, что небо оставалось чистым. «Да нет, опять небо чисто», — вторила ей другая, такая же сухая, измученная зноем, и, глубоко вздохнув, пошла прочь, к своему двору, громко захлопнув калитку, будто хотела этим хлопком прогнать жару.

Вдруг раздался нарастающий рёв мотоцикла. «Грек едет!» — выкрикнул кто;то из мальчишек, и все будто встрепенулись, как трава под порывом ветра. Мотоцикл резко затормозил, обдав нас гарью и пылью. Грек был высок, худощав, строен, смугл, а высокомерный изгиб губ будто говорил: «Я тут главный». За смуглость и прилипла к нему эта кличка — Грек. На нём были галифе и хромовые сапоги, собранные в гармошку, и выглядел он в этой деревенской тишине как чужак, который знает себе цену.

«Пора седлать кобылу, мужики, кто со мной поедет — прокачу с ветерком!» — крикнул он, а потом нагнулся ко мне: «Садись, в Скрипино поедем гулять!» Он гнал мотоцикл сильно, сдерживая его на ухабах, резко тормозя и газуя, когда была возможность. Мотор фыркал, выплёвывая облака дыма, а собаки лаяли — и страстно, и жалобно, будто чувствовали, что привычный порядок рушится. «Берегись!» — кричал Грек, и куры разбегались в разные стороны, прижимаясь к земле, будто хотели провалиться сквозь неё. По Скрипину промчались так, что лёгкая пыль поднялась над дорогой и долго висела в воздухе. «Налётные кур подавите!» — кричала женщина, задрав руки вверх, и голос её звучал не столько сердито, сколько беспомощно.

Обогнув контору, мы остановились у небольшого дома с ржавой крышей. Звонко залаяла собака во дворе, всполошились куры, заметались, как сухие листья на ветру. В избе стояла гробовая тишина, будто дом затаил дыхание. Грек быстрым шагом пошёл к крыльцу, легко поднялся по ступенькам и толкнулся в дверь. Послышались лёгкие женские шаги, потом дверь отворилась со скрипом, и первым выбежал серый кот, будто хотел унести с собой всю эту неловкость. В дверях стояла маленькая женщина с большими голубыми глазами. Она выставила вперёд ножку, словно закрывая путь в дом, но в глазах её я прочитал не гнев, а радость: он наконец;то приехал.

Грек стоял, будто чужестранец на пороге чужого счастья, и пускал дым прямо на её пухлое личико. «Три версты по пыльной дороге ехал, может, пустишь?» — сказал он, вынимая руки из карманов и пытаясь обнять её. «Вот ещё!» — ответила она игриво, но без настоящей злости. Он сделал шаг вперёд, положил руки ей на плечи, и она смотрела на него жадным взглядом, в котором было и притяжение, и страх, и желание. «Вот зараза, перепугала, брысь отседова!» — сказала она, поправляя халат, но голос её дрожал. После недолгих разговоров дверь всё же затворилась. «Боже мой, что ты, мальчишка услышит, обалдел совсем!» — умоляюще говорила она за стенкой. А Грек вдруг запел громко, музыкально: «Разгорайтесь костры, разгорайтесь!» Она уже не сопротивлялась, и вскоре послышались женские стоны и скрип железной кровати. Потом наступила тишина, и свет, проникавший в щели сеней, потух.

Я уткнулся в руль мотоцикла и пристально смотрел на яркого, красивого петуха, который кружил вокруг кур, распушив хвост и будто бросая вызов всему миру. В сенях послышались тяжёлые шаги, дверь открылась, и Грек появился на крыльце с папироской во рту. Женщина прильнула к нему — растрёпанная, в расстёгнутом халате, оголив ногу. «Хватит буровить!» — сказал он и быстрым шагом пошёл прочь. Мотоцикл взревел, оставив после себя запах гари и пыли.

А по дороге, уходящей к нашей деревне, уже запахло дождём — тем особенным, густым запахом земли, которая долго ждала влаги и теперь готова была принять её с благодарностью. Всю ночь лил дождь, до самого утра, барабаня по крышам, шурша по листве, смывая пыль и усталость. Я сидел у окна и думал о том, как всё в этом мире просто среди людей — в их ссорах, страстях, обидах, а в природе приходится долго ждать милости у бога, чтобы не было засухи. С каким почтением и даже трепетом относились в деревне к тем, кто умел чувствовать перемены: сколько ещё дней Петя встречал своими фантазиями, одному богу известно.

Скоро я покинул деревню и приезжал туда редко. Родители умерли, дом зарос кустарником и высокими клёнами, будто природа решила скрыть следы прежней жизни, а прошлое растворилось в туманной дымке, став чем;то вроде старого сна, который помнишь, но не можешь ухватить за детали. И только иногда, когда небо затягивалось тучами и пахло дождём, на мгновение всплывало в памяти: «Дождик будет! Дождик будет!» — и казалось, что Петя где;то рядом, качает головой и смотрит в небо, веря, что прохлада обязательно придёт.