Рождество

РОЖДЕСТВО

Деревня Ратманово тонула в морозной тишине. В синеватой темноте ночи загорались тёплые огоньки в избах, и белый дым неторопливо тянулся из труб, будто сам воздух хотел согреться. Рождественское утро обещало счастливые минуты — и мы, мальчишки, не могли усидеть на месте.

Я выпил стакан воды, накинул старенькое пальто и выскочил на улицу. Снег хрустел под ногами, будто рассыпались стеклянные бусинки. Я бежал по белому насту от избы к избе, торопясь успеть туда, где уже пахло пирогами и испечённым ржаным хлебом.

Странное это было чувство: в груди — лёгкий трепет, а в мыслях — простая и ясная цель: прочесть молитву и получить заветные монетки. И ожидание было особенным, необъяснимым: не столько из;за трёх или пяти копеек, сколько из;за самого права участвовать в этом зимнем таинстве.

Переступая порог, мы замирали в полумраке сеней. Здесь пахло снегом, мышиным помётом и чем;то древним, привычным, деревенским. Сквозь дыры в крыше виднелось сумрачное небо, а из хлева доносилось тёплое дыхание скотины. Пол, крашеный когда;то в синий цвет, стал гладким, как лёд, и мы осторожно скользили по нему, боясь нарушить тишину.

Нащупав дверь, обитую мешковиной, я осторожно отворял её. В лицо ударяло паром и холодом одновременно: стылый воздух из сеней смешивался с густым теплом избы. Внутри было темно, лишь угадывались силуэты. И тут же в нос бил кислый запах теста, угарно пахло печью, и от этого становилось по;домашнему уютно.

На лавке сидел мужик, скрестив ноги, и молча смотрел в окошко. В избе было сумрачно из;за низкого потолка.

— Нюрка, спишь, что ли? — хрипло и звонко бросил он в сторону кухни.

Жена, возившаяся у печи, разогнулась и обернулась к нам.

— Ктой;то? — раздался из темноты голос.

— Видать, славить пришли! — мужик встал с лавки и щёлкнул выключателем. Свет вспыхнул, и на миг всё стало резким, отчётливым.

Он был невысокого роста, плечистый, кривоногий. Поверх клетчатой байковой рубахи на нём была меховая безрукавка. Ослеплённый светом, он жмурился и пристально смотрел на нас, потом перевёл взгляд на лужу под нашими сапогами.

— Постой, где у меня мелочь;то лежит? — пробормотал он и, пошатываясь, полез на печь. Снял старенькую одежонку и стал рыться в карманах, всматриваясь в каждую прореху.

Во дворе протяжно мычала корова.

— Ты корову;то накормил! — крикнула жена, не показываясь из кухни.

Мужик долго шарил по карманам, будто искал не монеты, а какое;то забытое воспоминание.

— Вот вам три копейки, поделите на улице. Ступайте, а то у меня дел без вас хватает, — сказал он, сворачивая одежонку и бросая её на печку.

— Слыхал! — шепнул я Женьке.

Мы переглянулись, прыснули от смеха и выскочили на улицу, оглушительно хохоча. Мужик, переваливаясь с боку на бок, вышел во двор, захлопнул за собой дверь и ещё долго подозрительно поглядывал в нашу сторону.

Утро было серым, снег валил крупными хлопьями. Мы спешили от избы к избе, забегали на сугробы и скатывались с них, визжа от восторга. Избы, заваленные снегом, чернели дверями и окошками, будто прятались от метели. За школой виднелось серое снежное поле, бескрайнее и тихое. Лаяли собаки, кричали петухи — и от этого мир казался особенно живым.

В следующей избе было тепло, и снова пахло пирогами. Мужик сидел возле печки, хмельной, но добрый. Он курил, и тяжёлый дым медленно плыл по комнате. Лицо у него горело, а глаза блестели, как фонари. Он приветливо поднялся со стула и, прищурившись, пристально посмотрел на нас сквозь очки.

Тут из кухни вышла жена с ведром парного молока.

— Господи, спаси, помилуй! — зашептала она, торопливо шаря в карманах. Не считая, она высыпала всю мелочь мне в ладонь.

Мы выскочили на улицу и долго кричали, размахивая руками, оглушённые собственным счастьем. Потом, спрятав руки в карманы, возбуждённые и раскрасневшиеся, бежали дальше. А сзади, шаркая тяжёлыми валенками в галошах, шли мужики, курили и тихонько посмеивались над нами, и в их смехе не было насмешки — только тёплая, почти отцовская улыбка.

(АНАТОИЙ КОТОВ)