Общага

ОБЩАГА

Стоял летний день, и жара будто въедалась в стены. В тесной комнате, где едва умещались платяной шкаф, стол и железная койка, воздух застыл, как густой сироп. Я распахнул окно — и наконец-то пахнуло свежестью. Сел на неприбранную кровать, взял книгу, вглядывался в строчки, будто хотел выудить из них хоть каплю прохлады.

За стеной сотрясался от храпа сосед — отсыпался после ночной смены. Я вздохнул, прошёлся по комнате, открыл шкаф: внутри висели брюки и свежая рубаха. На миг мелькнула мысль: а не принарядиться ли, не выйти ли в люди — себе показать, чужих посмотреть. Но тут же я захлопнул дверцу, снова зашагал туда;сюда, заложив руки за спину, и сам себе казался нелепым в этой самоуверенной походке.

Сосед за стеной наконец умолк, но теперь оттуда доносились обрывки бредовых фраз, сдавленных криков. Я знал и соседа справа — низенького мужичка с длинными, жирными, неопрятными волосами. Старался не замечать его, считал чудаком. Он часто застывал перед зеркалом с выражением лица, будто у измождённой монахини, и бормотал: «Таких людей не было во веки, один я такой!» — а потом потной ладонью приглаживал волосы. По тёмному коридору он всегда крался вдоль стены, боясь столкнуться с кем;нибудь незнакомым: ему мерещилось, что за ним охотятся сотрудники спецслужб.

Я посмотрел в окно: солнце скрылось за тучами, и прохладный ветерок пробежал по коже. «Надо хоть на скорую руку пообедать в столовой», — подумал я, закуривая и с тоской пересчитывая остатки денег после вчерашней пьянки.

Отворив дверь, я вышел в полутёмный коридор. С кухни тянуло аппетитным запахом жареной картошки. Там хлопотал Дима — крановщик с большим животом, круглым лицом и маслянистыми, вытаращенными глазами. Он проворно мешал картошку в большой засаленной сковороде, и это простое движение раздражало многих: у парней на краюшку хлеба не хватало, и они сидели, облизываясь, будто запах мог утолить голод. Вся зарплата давно уплыла в ближайшем кабаке. Чёрное время безденежья делало их несчастными: они бродили по коридору, надеясь, что кто;то сжалится, посочувствует. Но сочувствующих не было.

Генка Жид вечно жил без денег и мечтал не просто выпить, а наесться досыта — и желательно на халяву. За эту удивительную способность выживать в любой ситуации его и прозвали так. «Ты за хавку мать родную продашь», — говорили ему. «Эта привычка у меня с зоны», — угрюмо отвечал он, почёсывая впалое, будто сдутое брюхо. Сейчас он сидел на подоконнике, с умилением ребёнка глядя во двор и что;то бурча, видимо, на безудержно лающих собак. Потом он соскользнул с подоконника, подкрался на цыпочках к Димке и зашептал ему на ухо: «В кармане пусто, помоги голодранцу».

Он был высок и худ, одет в рваные сатиновые трусы, майку, протёртую до прозрачности, а лохматая голова крутилась, словно на шарнирах. В коридоре повисла гробовая тишина — было слышно, как на подоконнике жужжит муха.

— Подохну, корки хлеба на столе нет! — с укоризной бросил Генка в сторону Димы.
— Не борзей, знай меру, — буркнул тот.

Тут в кухню вошла уборщица Лена — с длинными бархатными ресницами и распахнутыми голубыми глазами. Многие с ней фамильярничали, хлопали по спине, а она хохотала и тут же била по рукам. И вдруг, ни с того ни с сего, рассказала пошлый анекдот.
— Я бы кое;кого согрела шерстяным беретом, — сказала она, улыбаясь во весь рот.

Говорили, что здоровым молодым жеребцам не место в этом отстойнике, и правда: скрип кровати часто разносился по коридору, и Ленку не раз обижали. Директриса хотела выгнать её за аморальное поведение, но мы встали за неё стеной — не из какой;то особой добродетели, а потому что она была своей, настоящей, живой.

— А ничего бабёнка! — пробормотал Генка, закуривая очередную сигарету.
— Эта птичка определённо хороша! — добавил он, поглядывая в её сторону, но тут же вздохнул: — Только есть обстоятельства…

Я с удивлением покосился на Генку: слова из него лились, как вода из ведра. Потом он потупился, задумался о чём;то своём и ушёл к себе, несолоно хлебавши.

Прошла неделя. Я получил получку и теперь хлопотливо разливал водку по стаканам в кругу друзей у себя в комнате. Окно было распахнуто, и свежий ветерок шевелил занавеску. Вдруг по коридору зазвучали решительные шаги, и в комнату, сияя глазами, ворвался Генка Жид.

Мы говорили обо всём сразу — горячо, шумно, перебивая друг друга. Генка выпросил у меня в долг червонец, слушал каждого с преувеличенным вниманием и опрокидывал рюмку за рюмкой.

— Твои ресницы — красота, лавровая моя верста! — то и дело повторял он, запрокидывая голову.

Потом, нагнувшись за килькой, ловко закинул её в рот и вдруг притих.

— Вот видите ли, живём тут, хлеб жуём, — проговорил он уже спокойно, без крика. — Какого чёрта лысого мы тут гордецами сидим, как бобыли в этом отстойнике жеребцов? Полно возможностей устроить себе жизнь!

— Да, это не плохо бы, — кивнул Вовка, маленький, со шрамом на лице, глядя на него удивлённо.

— Известное дело, бабы сначала упрямятся, но надо красиво её упаковать — и она твоя будет, — закурил он, пуская дым кольцами.

— Ну ты политик, ну ты мастак! — величаво протянул Колька, долговязый, и прохрипел низким голосом.

— Известное дело — демагог и пустоболт: «упаковать»… Да просто, как товар в магазине заворачивают в бумагу!

— Это же грубо, дружище, — возразил я, хитро поглядывая на Генку.

— Это всё враньё и выдумки. Вы доживите до моих годов — многое переосмыслите, — вздохнул Генка, окидывая нас хитрым взглядом.

— Ты хорошо рассказываешь, не ожидал я от тебя такой прыти.

— Вот то;то и оно, напрасно я не болтаю. Я одной дамочке навешал кучу комплиментов, так она за мной шла по пятам, как собачонка. А я так, для забавы: мол, ты неотразима и неповторима. Привёл её домой, затащил в постель — и обомлел: она была беременна. Мужики, не поверите!

Все расхохотались.

— Только упаковывать надо искренне, с улыбкой на лице. Поняли, студенты? Учитесь, пока я жив. А то я знаю деревенских: двух слов связать не можете перед бабой, а они, ненаглядные, любят ушами.

— Это как? — в недоумении спросил Вовка.

— Ведь это проблема всех мужиков, если хотите знать.

— Ну а как с беременной;то? — подал голос Витька, небритый, раздувая ноздри после выпитой рюмки.

— А ничего: в постели она проворна, как пантера. Муж её не трахал, или очень редко, а она баба горячая. Мне она на ухо шепнула, что одного мужика ей мало.

— Это как? — снова поник Вовка.

— А шут её знает, их, баб, без стакана не поймёшь, — нехотя ответил Генка и, посмеиваясь, продекламировал:
— Любовь старей меня, старей огней, старее наших матерей!

А потом вдруг заулыбался и воскликнул:
— Скорей умру, но не женюсь!

Дальнейшая судьба Генки сложилась печально. Он устроился сторожем на стройку и поселился в вагончике на стройплощадке. Огней и блеска зеркал он больше не видел — только тусклый свет над слабоосвещённой пропастью. И не успел он выскочить на порог вагончика, как сгорел заживо. Так оборвалась жизнь человека, разочаровавшегося в жизни и женщинах, — человека, который, как ему казалось, знал в них толк.



(Анатолий Котов)