Козёл

КОЗЁЛ

Дул лёгкий ветерок, солнце светило ярко, и за деревенскими избами подсолнухи горели, будто выточенные из золота. На лугу за оврагом паслось пёстрое, словно цветной платок, стадо; доносились щёлканье кнута и зычные окрики пастухов.

Я с радостью зашёл во двор к тётке. Колька, её супруг, сидел посреди двора на стуле и с важным видом читал газету. Он пялился в страницу сквозь толстые линзы очков, будто пытался разглядеть в строчках иной мир. Высокий, близорукий, с густой седой шевелюрой и грубым хриплым голосом, он казался в тот момент особенно нелепым и в то же время по;своему значительным. Высокие ветвистые тополя укрывали двор от палящего солнца, и тени, тонкие и бледные, скользили по его небритому, помятому лицу, сползали по штанам и ложились на землю.

Он посмотрел на меня не слишком приветливо, а потом нарочито растянул губы в улыбке:
— Присаживайся, в ногах правды нет. Сказывают, мой козёл — разбойник. Так ли это, али люди врут?

Он не повернул головы, продолжал смотреть в газету и морщить нос, будто слова о козле были лишь досадным отвлечением от чего;то важного. Мне быстро наскучило это молчаливое чтение, и я склонился, прилёг на зелёную траву.
— Отличная погода! — весело бросил я, искоса поглядывая на козла, который вальяжно лежал у ног хозяина.

Колька всё так же всматривался в газету, будто перед ним раскинулось бездонное море, а где;то там, в переплетении букв, прятался парусник, который унесёт его с другом по бескрайним тёплым морям к счастью.

— Скука смертная в деревне, разве тут не запьёшь? — вздохнул он. — Одно утешение — мой Гаврила!

Так он звал своего любимца. Козёл был крупный, сытый, с тяжёлыми рогами, седой бородой и зорким, почти насмешливым взглядом. Стоило хозяину похвалить его, как Гаврила встрепенулся, вскочил, самодовольно насупился, задрал морду к небу, раздул ноздри, замотал головой и потянул привязь, будто хотел доказать, что достоин свободы.

— Что, понравился рогатый? Добродушная скотина! Я ему угодить наровлю. Иной раз думаю: для него души не пожалею. А жена меня озлобляет, люто его ненавидит, — проговорил Колька, с пристрастием глядя на своего любимца. — Ну какой он злодей, спрашивается? Одна людская неблагодарность к животным — вот и всё.

Он снова пристально глянул на меня, поправил очки, будто хотел убедиться, что я понимаю всю глубину его привязанности.

Тут пришла Любка — справная баба, простоволосая, с мучнистым лицом и большими серыми глазами. Она с укором посмотрела на козла, потом на Кольку и одёрнула грязный халат.
— Помог бы в огороде, сиднем сидишь. Неужто не стыдно портки протирать на стуле весь день? — Она поправила косынку, вытерла губы кончиком платка и, будто силы вдруг оставили её, опустилась на землю, вытянув уставшие ноги. — Чего с козлом;то делать будем? — проронила она, стараясь скрыть насмешку, и искоса глянула на мужа.

Подул ветерок, зашелестели листья тополей, стало чуть прохладнее. Козёл вдруг сорвался с места и забегал по кругу, поднимая пыль.
— Ну дьявол, убить тебя мало! — крикнула Любка, шарахаясь в сторону.
— Оставь его, не тронь, сам разберусь! — рявкнул Колька, насупив брови.
— Не твоё это бабье дело! — бросил он жене, страдальчески глядя на своего любимца.

— Батюшки мои, кажись, злодей дороже жены стал! — рассердившись, Любка с криком и бранью скрылась за дверью избы.

Ветер усилился, погнал по двору тополиный пух, и от этой белой метели вдруг стало как;то особенно неуютно. Колька облокотился о ствол тополя и закурил; бледный дымок от папиросы таял в воздухе. Где;то на ветру дребезжали стёкла в окнах избы.

— Всё у нас не по;людски получается, — пробормотал он, с укоризной покосившись на козла. Потом подтянул штаны, крякнул, тряхнул застёжкой и нехотя пошёл в избу. В сенях он громко выругался:
— Пустая баба, что она смыслит в жизни? Окромя него у меня в жизни радости нет. Ты холодная, как рыбина, потому бог и не дал нам детишек.

С достоинством он бросил взгляд в окно, потом разом опрокинул стакан мутной самогонки, облизал губы и занюхал рукавом.

Под вечер Колька, переваливаясь с ноги на ногу, медленно подошёл к нашему дому и приоткрыл дверь:
— Шурка, помоги, Христа ради! Взбунтовалась баба, загрызла совсем. Козёл мой у неё поперёк дороги встал. «Ты, говорит, любишь его больше меня!» А скотина — она хоть и бессловесная, а смышлёная.

Он торопливо закурил помятую папироску. Отец, невысокий, с умным внимательным взглядом, молча слушал его и проворно застёгивал пуговицы на рубахе.
— Любовь зла — полюбишь и козла, — бросил отец, хитро покосившись на Кольку.
— Правильно, Шурка, хорошо ты сказал! — торопливо подхватил Колька, потупился, откашлялся и притих.

Отец быстро собрался, и они вдвоём пошли по узкой тропинке к дому Кольки, скрываясь за рядами тополей. Пахло росистыми лопухами, и этот густой травяной запах будто дурманил голову, а однообразные, изнуряющие дни, казалось, тянулись бесконечно.

На лавках у изб сидели старики и старухи, лузгали семечки и, покачивая головами, болтали о своём. А потом козла забили. Деревня к вечеру затихла, будто выдохнула. Жить стали спокойнее, без тревоги.

Раньше мимо их окон и пройти было страшно: козёл, будто седобородый чёрт, ставил людей на колени. Особенно охоч он был до баб: догонит, повалит и стоит, как витязь, трясёт бородой и орёт до хрипоты. От такого зрелища и рассудок потерять недолго. А Кольке было забавно — он смеялся, глядя на это из окошка, и жизнь казалась ему почти как кино: всегда было о чём поговорить.

Теперь же на душе у Кольки стало тошно, сиротливо, с приторным вкусом дремучей скуки. Он горевал и много пил. По вечерам слышно было, как Любка доит корову во дворе, а Колька брёл по тропинке, сгорбившись, будто глубокий старик.
— Плохой я защитник, слабак, тряпка, размазня, — бормотал он, вытирая под носом мокроту.

Но через неделю Колька купил дворового щенка. И с тех пор он ходил гордо, с приподнятой головой, откидывая назад седые пряди волос, и смотрел на своего нового друга блаженно, будто в этом щенке снова отыскался смысл простых дней.


(Анатолий Котов)