Глава 22. Герои Тьмы. Герои Света

Жасмин перенес нас на площадь перед Флёрштайном. Не прямо к воротам цитадели, а чуть ближе к массивному фонтану, журчавшему тысячами водных голосов.
Звуки. Вместе с фонтанными серенадами они влились в мои уши криками боли, ужасных страданий и смертей. Венценосные Чистой Крови, рыцари Ночного Дозора и жрецы Рубиновой Тьмы бились не на жизнь, а на смерть. Кровь лилась ручьем. Сталь пронзала плоть, а сырая магия отрывала конечности и плавила камень. Сверху, в изломанном молниями небе, порхали летучие мыши. Жутко пища, они дрались между собой или пикировали на раненых, выдирая им глаза или раздирая зубами вены.
– Это произойдет сегодня! – голос Амалии Рихтер прозвучал, как удар хлыста. Она побежала к распахнутым воротам замка – Гротвург в одной руке, щит в другой. Выставив перед собой Лик Эбенового Ужаса, и прижав к бедру Альдбриг, я рванулся следом за ней. Фридлейф уже стреляла из лука, а Малыш Брюм, ощутивший через меня враждебность к антропомантам, размахнулся своим огромным молотом. Бу–бух! Колотушка размазала вампира, словно помидор.
И тут из глубины замка на нас вылилась волна Рубиновой Тьмы! Сколько их было даже не знаю!
– Огонь! – крикнула Амалия Рихтер, и сзади нас арбалеты Ночного Дозора дали залп. Десять жрецов упали, но остальные продолжали бежать.
Галатус взмахнул Поэзией Вечности. Из лезвия косы вырвался чёрно–белый луч. Он ударил в центр толпы и взорвался. Антропоманты разлетелись в стороны, словно игрушечные фигурки – большинство из них по кускам.
– Никто не сравнится со мной! – захохотал древний вампир. – Сотнями смертей, я дарую Вестмарке новую жизнь!
Разбив врагов у входа, мы ворвались в главный холл Флёрштайна. Здесь было ещё больше вампиров. Они выскакивали из каждого прохода, с каждой лестницы, из каждой двери. Рубиновая Тьма билась так отчаянно, словно, это была ее последняя битва. И так оно и было.
Сам Флёрштайн поражал своим мрачным величием. Высокие стрельчатые своды уходили вверх, теряясь в полумраке, а массивные колонны из чёрного полированного камня, покрытые барельефами с изображениями летучих мышей, черепов и шипастых роз, тянулись к потолку, словно исполинские стражи. Между колоннами висели тяжёлые штандарты алого и чёрного цвета с вышитыми гербами Рубиновой Тьмы – летучая мышь, несущая в лапах капельку крови. Стены были испещрены древними рунами, вплетёнными в камень, и эти руны тускло пульсировали алым светом, словно сам замок был живым существом, ощущающим то, что в нем происходит. Пол, выложенный мозаикой из чёрного и белого мрамора, изображал сцены древних битв – венценосные Вестмарки сражались с ордами Хрипохора, и кровь, настоящая кровь, пролитая сейчас, делала эти батальные сцены жутко реалистичными.
Запах в цитадели был невыносимым – смесь сырости, горелой магии и той особенной, приторно–сладкой вони, которую оставляют после себя массовые жертвоприношения и ритуальные убийства. Я вдруг отчетливо осознал, что этот запах – не просто результат святотатственных умерщвлений. Он – часть злой молитвы. Каждая капля крови, каждый предсмертный вздох – всё это вплеталось в тёмную симфонию, которую Рубиновая Тьма возносила своему Господину…
Краем глаза я заметил Сильвану. Она не бросилась в гущу схватки, как многие – она сделала иначе. Разбежавшись, она вспрыгнула на плечи ближайшего антропоманта, и, используя его как трамплин, взмыла в воздух. В прыжке её парные кинжалы сверкнули, и она, словно акробат, перекувырнувшись через голову, одновременно вонзила их в шеи двух жрецов, стоявших за спинами своих товарищей. Те рухнули, даже не поняв, что произошло. Приземлившись на одно колено, Сильвана тут же вскочила и, не тратя ни мгновения, метнула один из кинжалов в третьего антропоманта, целившегося в неё из арбалета. Клинок вошёл точно в глаз, и жрец упал, не успев выстрелить. Всё это заняло не больше трёх секунд. Я даже не успел удивиться – только проводил её взглядом, когда она, выхватив из груди убитого свой кинжал, уже вновь вливалась в бой.
– Потерянное дитя, – проговорила Амалия Рихтер, вонзая Гротвург в сердце антропоманта. – Твоя жизнь могла сложиться иначе.
Антропомант закряхтел и беспомощно сполз по стенке. Вынув из него меч, Амалия Рихтер быстро закрылась щитом. Бзынь! Заблокировав вражеский клинок, она с разворота разрезала Гротвургом горло жреца. Чуть поодаль от нее Малыш Брюм опустил Колотушку на голову вампира. Удар был такой силы, что череп врага вмялся ему в плечи.
– Урах! – гаркнул рыцарь–плютеранец, ударом щита отбрасывая подкравшегося врага. – Да сгинет зло! (Я думаю, что во Флёрштайне еще никогда слышали таких кощунственных воззваний!)
– Калеб, сюда! – крикнула Фридлейф Аторэ. Рассекая воздух, ее Филириниль вспыхнул оливковым светом. Эльфийка двигалась так, как будто танцевала – изящно, плавно и смертоносно. Два жреца пали перед легендарным клинком за две секунды.
Поспешив на зов подруги, я выпустил из Лика Эбенового Ужаса молнию. Она ударила в стену, отскочила от нее и как паук перебралась на антропомантов. Секундная боль и… пять вампиров опали столбиками горячего праха. Воодушевленный успехом, я накинулся на антропоманта с топором. Сц–ц! Сц–ц! Лезвие об лезвие! Оружие высекало искры! Везло то мне, то ему. Я уже успел получить пару порезов, как вдруг лоб вампира снесла коса.
– Бдительность! – рявкнул Галатус, грубо отпихивая меня в сторону.
Я упал и только благодаря этому клинки двух антропомантов, подобравшихся ко мне со спины, цапнули лишь полы моей мантии! Поэзия Вечности, описав изящную дугу, рассекла обоих жрецов в одно мгновение. Их тела рухнули по обе стороны от меня, заливая пол тёмной кровью.
– Спасибо! – выдохнул я, чувствуя, как сердце вот–вот выскочит из моей груди.
– Теряя бдительность, ты из охотника превращаешься в жертву! – отчитал меня древний вампир.
Если бы не Галатус… Я почувствовал, как холодный пот стекает по моей спине. Он был прав. В этой битве, где враги прячутся за каждым углом, где магия и сталь ежесекундно вершат чью–то судьбу, нельзя расслабляться ни на мгновение. Одна ошибка – и ты труп.
– Или ты строишь из себя непобедимого героя? – презрительно добавил Галатус, рубя косой очередного жреца. Выставив лапу вперед, он исторг из нее дымно–цветную струю. Жрецы не успевшие увернуться взбухли гнойными нарывами и тут же взорвались. – Зачем ты тут? Чтобы умереть?
– Я тут за принцем! – коротко бросил я, накаляя Лик Эбенового Ужаса.
Галатус хрипло рассмеялся, и его смех, полный вековой усталости и злой радости, прокатился по коридорам Флёрштайна.
– Хороший ответ, смертный маг! – крикнул он, рубя косой ещё двоих жрецов. – Всех нас вело сюда что–то своё!
– Ты так и мечтал! Зайти во Флёрштайн по локоть в крови! – крикнул я, видя, с каким упоением Галатус отнимает очередную жизнь. – Ты мечтал отомстить своему брату!
– Всё–ё–ё–ё это–о–о–о время–я–я–я–я! – расхохотался Галатус, и его коса вновь сверкнула, унося ещё несколько жизней.
Я выпустил из посоха новый заряд молнии. Пробив стекло, заклинание вылетело в окно – ай мимо! Однако тот жрец, которого я приметил, как свою цель – смерти все же не избежал. Фридлейф, высунувшаяся из–за угла, поддержала меня метким попаданием лука. Всего в двух шагах от нее мигнул едкий луч света. Он угодил в рыцаря Ночного Дозора – в–ш–ш–ш–ш – дым и сапоги, вот и все, что от него осталось.
– Не высовывайся! – крикнул я Фридлейф.
И вовремя! Шар огня, посланный антропомантом, расплавил вазу, а не эльфийку!
Никакой маг не может пуляться своими заклинаниями без передышки (так, как это делает арбалет Авроры Вайнхебер) – перед каждым чаротворением всегда нужно сконцентрироваться. Этим нюансом я и воспользовался. Пока антропомант вновь собирался с силами для очередного заклинания, я в три прыжка очутился подле него. Вампир оскалился и бросил в меня жезл. Я увернулся, но тут же был повален врагом – он дернул меня за ногу. Зубы у моей шеи!... Хрысь! Молот Брюма разломал ребра вампира и откинул его от меня к столу с канделябрами. После такого удара антропомант больше не пошевелился… Взявшись ладонью за латную перчатку, я поднялся…
Бой шёл тяжело. Мы двигались от одного зала к другому, от одного яруса к другому, пока не застопорились в каком–то просторном помещении. Ковры, картины, диваны, золоченые гобелены... Когда–то здесь, должно быть, пировали венценосные Порхающей Ночи, обсуждая дела Вестмарки за бокалами с тёплой кровью. Теперь же роскошная мебель была разбросана и перевёрнута, драгоценные ткани изодраны в клочья, а каменные статуи, некогда гордо взиравшие на застолья, были опрокинуты и их расколотые лица безучастно взирали на царящий вокруг хаос. Ночной Дозор и Чистая Кровь бились с отчаянной храбростью, но антропоманты Блюдера Рови имели численное превосходство.
Рядом со мной, хрипло дыша и прижимая ладонь к глубокому порезу на боку, сражался Утиний. Сквозь его пальцы сочилась кровь, но вампир не сдавался. В руке он сжимал кинжал, и каждый его выпад находил цель. Антропомант, попытавшийся подобраться к нему с фланга, рухнул навзничь – кинжал угодил ему в глаз. Другой отлетел в сторону, получив ногой в живот – там его настигла стрела Фридлейф. Третий, замахнувшийся было мечом, упал с пробитым черепом – Утиний метнул в него кинжал и остался безоружным.
– Держи! – крикнул я, швыряя ему Альдбриг. – Ты ещё нужен своей госпоже!
Поймав на лету меч, Утиний благодарно кивнул. Его красные глаза не выражали ни боли, ни страха – только решительность и преданность.
– Экзарх не узнает поражения! – прохрипел он, бросаясь в новую атаку, и я видел, как кровь сочится сквозь его пальцы, но он не обращал на это внимания.
Я увидел, как Лавиль, каким–то чудом пробившийся вместе с Каей Меретил в цитадель, рубился сразу с несколькими антропомантами. Его волосы блестели от пота, а левая рука беспомощно висела вдоль тела. Затем он упал, пронзённый сразу тремя мечами.
– Лавиль! – как безумная закричала Кая Меретил и бросилась вперёд.
Её клинок засверкал с удвоенной силой, и она прорубила себе путь к телу павшего воина. Рухнув подле него на колени, леди–вампир взяла его голову в свои ладони и забормотала:
– Я…почему он… почему… такой упрямый… такой, а я… я…
– Он мёртв, Кая! – отчеканила Амалия Рихтер, отдирая Каю от Лавиля. – Идём! Дай своему сердцу вылить боль на антропомантов!
Да… Наверное она любила его и поэтому так резко с ним говорила… Боялась открыться. 
Кая Меретил пару раз моргнула, как будто еще не верила, что Лавиль погиб, потом гневно зарычала и, взмахнув мечом, ринулась за Амалией Рихтер.
В центре зала, где схватка была особенно жаркой, раздался знакомый рёв:
– Ура–а–а–а–а–х!
Малыш Брюм, словно разъярённый медведь, врезался в толпу антропомантов. Три меча ударили в его доспех одновременно – звон был такой, что заложило уши. Но доспех рыцарей–плютеранцев, закалённый в боях и благословлённый самим Урахом, выдержал. Клинки лишь оставили на полированной стали глубокие царапины, но не пробили её. Ещё два удара – и снова броня устояла. Жрецы Аспида–Хаттона, опешившие от такой стойкости, на мгновение замерли, и этого было достаточно. Колотушка Брюма, описав смертоносную восьмерку, снесла головы сразу двоим из них. Третий, превратившись в летучую мышь, попытался улететь, но Малыш Брюм поймал его рукой, кинул себе под ноги и наступил пяткой. Хр–ф–ф–ф – это треснул позвоночник.
– Плютеранцы! – заорал Малыш Брюм, потрясая щитом. – Плютеранцы! Орден плютеранцев!
Его неистовый рёв ещё не успел стихнуть, как Галатус вдруг остановился, выпрямился во весь свой исполинский рост и вскинул косу вверх. Поэзия Вечности, дотоле источавшая звездную хмарь, внезапно вспыхнула ослепительным пламенем! Это был не обычный огонь – он горел одновременно чёрным и белым, переливался, пульсировал, и от него исходил такой холод, что я, стоявший в десятке шагов, почувствовал, как мое дыхание превращается в пар.
– Услышь меня, Флёрштайн! – пророкотал Галатус. Казалось, что его страшный голос обволок залу, заставляя так всех замереть. – Я – Галатус Флейт! Я тот, кто помнит, как Вестмарка была построена на костях, крови и славе! И сейчас я покажу, что такое настоящая сила!
Древний вампир опустил косу, и из её лезвия, словно из жерла вулкана, вырвалась волна чёрно–белого пламени. Она не была направлена в кого–то конкретного – она просто разлилась по залу, как цунами, сметая всё на своём пути. Антропоманты, попавшие под этот поток, не кричали. Они просто исчезали – их тела рассыпались в прах, словно их никогда и не существовало. Те, кто стоял дальше, в ужасе отшатнулись, бросая оружие и пытаясь укрыться за колоннами. Волна магии ударила в стены, и они обвалились.
– А для Блюдера Рови у тебя что–то подобное еще осталось? – хмыкнула Амалия Рихтер, отирая Гротвург о мертвеца.
– Мои карманы полны секретов! – отозвался Галатус (на его истлевшей одежде карманов уже давным–давно не было).
Испугавшись Галатуса, антропоманты отступили вглубь цитадели и я, пользуясь короткой передышкой, упер руки в колени. Я очень устал. Лик Эбенового Ужаса, ещё недавно полыхавший огнём, теперь едва тлел. Я уже не помнил, сколько заклинаний выпустил, но знал – каждое следующее даётся мне всё труднее и труднее. Пальцы дрожали от напряжения, в груди жгло, а перед глазами иногда плыли тёмные пятна. Так дело не пойдет…
Я засунул руку в сумку и нащупал мензурку с Бодросом. «Вот и ты», – подумал я, откупоривая пробку. Я сделал глоток, и… уже привычно. Невообразимо приятная, пряная жидкость потекла по горлу, наполняя мое тело энергией. Усталость улетучилась, руки перестали дрожать, а перед глазами прояснилось. Я почувствовал, как силы возвращаются – я снова мог сражаться, мог творить магию и мог идти дальше.
Бодрос… проклятый и благословенный Бодрос из Мира Тьмы. Он освежает и вливает в меня кувшин жизни, но… Я чувствую, как все больше вязну в болоте своего пристрастия. Холодная пустая бодрость или неимоверная усталость – теперь это два края моего существования… До поры до времени…
Я выпрямился и без всякого труда сотворил заклинание «Огня», которое перенес на Лик Эбенового Ужаса…
… Очередной коридор, а за ним еще один и еще один. С каждым шагом я чувствовал, как воздух становился всё плотнее и тяжелее. Руны на стенах, до этого лишь тускло пульсировавшие, теперь горели ярче, отбрасывая кровавые отблески на наши лица. Их свет был похож на биение огромного сердца – мерное, тягучее, зловещее. Казалось, сам замок дышит в такт с этим пульсом, и каждый его выдох приносил ледяной холод, пробирающий до костей.
Это был не просто холод – это было присутствие. Чужое, древнее, чёрное присутствие, которое заполняло каждый закоулок Флёрштайна, каждую щель в камнях. Я ощущал его кожей. Оно давило мне на плечи, жгло виски, шептало что–то неразборчивое на краю сознания. Блюдер Рови был близко. Очень близко.
Сзади раздался грохот. Я обернулся и увидел, как дверь вылетела с петель. С Кровопускателем в одной руке и Звездопадом в другой, вся залитая чужой кровью, выбежала Аврора Вайнхебер, а за ней венценосные Чистой Крови и граф Брендон. Её лицо было бледным, сиреневые глаза горели яростным огнём, а на губах застыла хищная улыбка – улыбка хищника, наконец–то настигшего свою добычу.
– Калеб! – крикнула Аврора. – Ты жив!
– Жив! – ответил я, чувствуя, как внутри что–то согревается при виде неё. – Я думал, ты потерялась в этом лабиринте!
– Потеряться во Флёрштайне может только тот, кто не рождён в Вестмарке, – усмехнулась Аврора. – Я пробивалась к вам целых три этажа. Гиен там было столько, что... – вампир осеклась, переводя дух. – Но теперь я здесь.
– Что с городом? – спросила Амалия Рихтер.
– Им занимаются мои капитаны, – ответила Аврора Вайнхебер. – Чистая Кровь наведет порядок в Зинат Альфадахе.
– Главное, чтобы мы навели его здесь, – проговорила Амалия Рихтер, поднимая Гротвург.
– Желает ли того Назбраэль? – хохотнул Галатус.
– Лучше Его не спрашивать, – промолвил я.
– Он желает смерти, – тихо произнесла Фридлейф Аторэ, шагая подле меня. – Вампиры или мы – Ему не важно, кто умрет. Страдание – только это имеет для Него значение. Сегодня Назбраэль собирает богатый урожай душ и…
– И может собрать еще больше! – прохрипел Галатус. – Но ты правильно мыслишь!
Ведомые Амалией Рихтер, мы продолжали идти по подземелью Флёрштайна. Битва осталась, где–то позади и на нас опустилась тишина. Она давила на разум и селила в груди липкую тревогу. Когда из вертепа окунаешься в полное безмолвие – становится еще страшнее. Поворот, еще поворот и… гигантские ворота из чёрного обсидиана, покрытые барельефами, изображавшими сцены мрака и ужаса. На их поверхности тускло мерцали руны, и от них исходил такой леденящий душу холод, что я невольно поёжился.
– Это тут, – произнесла Амалия Рихтер, наклоняя подбородок к груди. – Готовы?!
И все вместе грянули:
– Да–а–а–а! – прошипел Галатус, зачиная в лапе какое–то мощное заклинание. – Флёрштайн будет моим!
– Как никогда! – воскликнула Аврора Вайнхебер, кладя палец на спусковой крючок Звездопада.
– У порога Тьмы я стану Светом! – вскидывая Филириниль, возвестила Фридлейф Аторэ.
– Веди меня, Вселенная! – сказал я, все больше и больше проникаясь моментом истины.
– Расплющить! Шмякнуть! Раздави–и–и–и–ть! – проревел загипнотизированный Малыш Брюм, ощутив мои эмоции.
 – Вперёд! – толкая ворота, крикнула Амалия Рихтер.
Ворота распахнулись с глухим, протяжным скрипом, и перед нами предстала полукруглая зала, похожая на старинную часовню. Высокий купол, сложенный из чёрного камня, уходил вверх, теряясь в полумраке, и с его сводов, словно застывшие слёзы, свисали сталактиты, поблёскивающие в свете неугасимых факелов. Они были всунуты в кованые скобы вдоль стен, и их пламя – странное, багровое, с чёрными прожилками – не давало тепла, только свет, который плясал на стенах, превращая залу в бесконечный танец теней.
Воздух в зале был плотным и тягучим, как старая смола. Он пах ладаном – но не тем, что используют в храмах Света, а каким–то иным, горьким и терпким, от которого першило в горле. Где–то высоко, в непроглядной тьме, слышался едва уловимый шёпот – будто сами стены вели беседу на языке, которого я не понимал, но который отчетливо чувствовал…
В центре залы, на шестиконечном постаменте – словно отлитом из расплавленного металла, спекшегося пепла и рубиновой крошки – стояла Чаша. Три каменные фигуры вампиров застыли вокруг неё, их руки были воздеты вверх, удерживая тяжёлый каменный круг, нависавший над чашей подобно застывшему затмению. Это был Алтарь Нечестивого. Именно сюда, раз в столетие, из стазиса, сокрытого в вышине, падала капля крови Магнуса. И каждая такая капля была шагом к той черте, за которой мир переставал быть миром.
Сама Чаша была сделана из чёрного обсидиана, отполированного до зеркального блеска, и её поверхность пульсировала тёмным, вязким светом. Края Чаши были украшены барельефами – переплетёнными телами, искажёнными лицами, руками, тянущимися вверх, словно их владельцы пытались выбраться из каменного плена.
Подле Чаши, на коленях, в тяжёлых цепях, сидел молодой человек. Он был так худ, что казалось, будто ветер может переломить его пополам – ключицы выступали острыми гребнями, впалый живот втянулся под рёбра, а руки, когда–то молодые и сильные, теперь напоминали сухие прутья. Волосы, некогда светлые и ухоженные, свисали тусклыми, спутанными прядями, скрывая лицо, в котором уже не осталось ничего от былой красоты. Лохмотья, когда–то бывшие дорогой одеждой, висели на нём, как на вешалке, и я видел, как он дрожит – то ли от холода, то ли от слабости.
Когда мы вошли, он поднял голову, и этот жест потребовал от него таких усилий, что я почти услышал, как скрипят его суставы. Его глаза – большие, голубые, с длинными ресницами, как у его матери – сначала смотрели мимо нас, словно он не верил, что мы настоящие. Потом, медленно, в них начала просыпаться что–то еще – сначала непонимание, потом удивление, а затем... затем я увидел в них то, от чего моё сердце сжалось. Он смотрел на нас так, будто уже не верил, что мы настоящие. Будто нас придумала его уставшая, измученная горем память.
Это был принц Фабиан. Наследник Соединенного Королевства.
Возле принца стояла одинокая фигура.
Блюдер Рови. Магистр Рубиновой Тьмы.
В его облике не было ничего героического или величественного – скорее, он напоминал старую, иссушенную временем тень, которая по ошибке задержалась среди живых. Сутулый и худой до прозрачности он казался существом, выточенным из кости и праха. Его глаза горели из–под капюшона, словно два уголька, в которых тлело безумие.
Но самым жутким – были его пальцы. Длинные, бледные, с костяшками, похожими на узлы, они обвивали его гнусный посох из человеческих костей с такой нежностью, будто это был единственный друг, которому он мог доверять.
На поясе у Блюдера Рови висела маленькая книга – чёрная, с печатью Назбраэля, – и потёртые ножны с кинжалом. От книги веяло древней, злой мудростью – быть может, что её страницы знают слова, которые никогда не должны быть произнесены вслух. А кинжал... Обычный, ничем непримечательный, однако я понимал – он отнял столько жизней, сколько мне и не снилось.
И весь этот образ… Я осознал…
Таинственный, почти фантомный, Блюдер Рови был воплощением маниакальной веры: он искренне считал себя пророком, избранным, тем, кто приведёт Аспида–Хаттона в этот мир и перекроит его по своему усмотрению.
В нём не было ни капли сомнения. Ни тени раскаяния. И ничего человеческого. Он был пуст – пуст, как кость, выбеленная временем. Но именно эта пустота делала его по–настоящему страшным. Потому что пустоту невозможно заполнить, с ней нельзя договорится, её нельзя переубедить. Можно лишь смотреть в её бездонную глубину и надеяться, что ты не моргнёшь первым.
Секунда… что за секунду может произойти – наблюдение, действие…
Я ещё не успел осмыслить всё мною увиденное, Аврора Вайнхебер спустить курок Звездопада, Амалия Рихтер совершить смертельный рывок, а Галатус кинуть заклинание, а Блюдер Рови… уже щёлкнул пальцами – сухо, неумолимо, как приговор.
И тут же пространство наполнилось тончайшими линями тьмы. В мгновение ока они словно лианы оплели нас и сделали бездвижными, и немыми, опоясав не только наши тела, но и рты. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни головой.
Блюдер Рови скинул капюшон, и… у меня перехватило дыхание! Я просто не поверил своим глазам! Под капюшоном было лицо Бодуена Петрика – того самого жреца, которого мы поймали в развалинах замка! Те же черты, тот же разрез глаз, та же бледная кожа. Но теперь в его глазах горел не страх – а торжество. Я в начале подумал, что мне просто мерещится, но лицо не изменилось.
– Здравствуй, Амалия Рихтер – госпожа великого Арт Паури, – низко поклонился Блюдер Рови. – Здравствуй, Галатус – чародей и узник. Здравствуй и ты, Аврора, меч мщения и цветок Вестмарки.
Обратив взор на меня, магистр Рубиновой Тьмы продолжил:
– А–а–а, Калеб. Удивление – это всегда вопрос – почему так? Почему? Почему? – Блюдер Рови стал медленно идти ко мне, его посох мерно стучал о каменный пол. – Подстроить битву и проиграть в ней, чтобы выведать все секреты. Одеть чужую личину, чтобы лично услышать все ответы. Я способен на такое. Я способен на всё.
Он остановился в шаге от меня и, не торопясь, достал из ножен кинжал. В свете багровых факелов тёмный камень на его рукояти блеснул, словно живой глаз.
– О нет. Тот Петрик действительно мёртв. Я превратился в него и оставил здесь, связав нас древним ритуалом. Когда вы тыкали в меня ножом – умирал он, а не я. Как в мутной воде, на мне лишь отражались ваши удары. Когда вы бросили меня в листву, я вновь поднялся, а Петрик, мой преданный слуга... – Блюдер Рови холодно улыбнулся, обнажив клыки, – ...Петрик уже никогда не встанет.
Он сделал ещё полшага ко мне.
– Я был с вами в каждом вашем шаге. Я слышал каждый ваш шёпот. Я знал, что вы освободите Галатуса. Я знал, что вы пойдёте в Черно–Белую Крипту. Я знал, что вы откроете порталы через Жасмин. Я знал всё. – Его голос стал мягким, почти ласковым. – И сейчас, когда вы стоите здесь, в моём доме, возле алтаря моего Владыки... что вы чувствуете? Поведайте мне. Что? Ну же! Скажите! Не можете? Мой господин дал мне огромную силу и сейчас она коснулась вас. Вы застыли… Пока вы ещё стоите. Но скоро упадёте на пол убитые моим кинжалом.
Блюдер Рови провёл кинжалом по моей щеке. Я ощутил жгучую боль, но двинуться не мог – нити тьмы держали меня словно муху в паутине. Тёплая капля крови скатилась по подбородку и упала на каменный пол – Блюдер проводил её взглядом, и на его губах заиграла довольная улыбка.
– Я всё помню, Калеб. Помню, как ты просил не истязать меня в тех развалинах. За твою доброту ко мне, я убью тебя последним. И дам посмотреть на то, как из Бездны явится сам Аспид–Хаттон!
Жрец плавно отошёл от меня и приблизился к принцу Фабиану. Когда клинок коснулся запястья – юноша не сопротивлялся. За целый год, проведённый в Вестмарке, он уже привык к такому. Он даже не вздрогнул, когда лезвие вошло в кожу. Его кровь, яркая и густая, полилась в Чашу на Алтаре Нечестивого. И, я понял: это был не просто ритуал. Это было начало конца.
– Уже близко! – возопил Блюдер Рови, крутя посохом над головой. – Бли–и–и–зко–о!
И тут… Своды над Алтарем Нечестивого разъехались, и я увидел огромный полупрозрачный шар, переливающийся призрачными оттенками – то алебастрово–белыми, то нежно–золотистыми, то густо–багряными, словно его опоясывала радуга, рождённая в потустороннем мире. То был стазис Магнуса! Внутри него будто бы паря в воздухе находился вампир – его тело было бледным, иссушенным, а из обширной раны, зиявшей на боку, одна за другой сочились бисеринки крови. Они тянулись к низу стазиса, к круговороту энергии (такой, как бы снег, рисуют на дне елочных шариков), который сейчас был бездвижен.
Мне сразу стал понятен механизм. Он был прост в своей гениальности и чудовищно сложен в своём воплощении. Раз в сто лет круговорот энергии активизировался, засасывал в себя одну каплю, а затем выпускал её наружу – и она падала в Чашу на Алтаре. Глядя на стазис, я чувствовал, как внутри меня разрастается ледяной ужас. Круговорот, ещё секунду назад неподвижный, начинал вращаться. Но было и нечто другое, что парализовало меня сильнее, чем магия Блюдера. Магнус... Этот древний вампир, который целую вечность коснел в стазисе... Я знал его. Лично. Это было настолько невероятно, что мой разум отказывался это принимать, но сердце уже знало правду.
Стазис плавно опустился на каменный круг, поддерживаемый тремя фигурами вампиров, и замер прямо над Чашей.
Блюдер Рови поднял глаза к стазису, и в его взгляде зажглось что–то, чего я никогда не видел у живых существ. Не фанатизм, нет. Это было глубже. Это было обожание.
– Вы смотрите и не понимаете, – медленно начал он, и голос его звучал почти благоговейно. – Вы думаете, что Аспид–Хаттон – просто сын Назбраэля, рождённый в Бездне, чтобы сеять боль и смерть. Вы ошибаетесь. Он – совершенство. Он – венец Тьмы. Он – тот, кто должен был править этим миром с самого начала. Но Урах… – Блюдер сплюнул, и на его лице появилась гримаса отвращения, – …Урах испугался. Он изгнал Аспида–Хаттона, запечатал его в Бездне, как пса в конуре. И что же? Мир стал лучше? Всюду расцвели прекрасные сады или люди перестали убивать друг друга? Нет. Конечно же, нет.
Блюдер Рови покачал головой.
– Аспид–Хаттон устал ждать. Он хочет завершить начатое. Он хочет уничтожить всё, что создал Урах – этот лживый старец, возомнивший себя Вседержителем. И знаете, что будет, когда Он явится? Первое – Он уничтожит Вестмарку. Да-а-а-а. Всех вампиров, всех до единого. Он сожрёт их души и выплюнет кости. Он уничтожит это жалкое, гнилое отродье, которое было извращено светом и осмелилось называть себя Его детьми!
Голос Блюдера Рови дрогнул, и в нём послышалась почти детская радость.
– И не только вампиров. Он уничтожит всех. Всех, кто носит в себе хоть каплю Ураха. Людей. Эльфов. Гномов. Всех! Он сровняет с землёй города и страны, сожжёт леса, осушит моря. И когда мир станет пустым, когда не останется ни одной души, способной вдохнуть свет Ураха – тогда Он сядет на трон этого мира. И будет править им вечно!
Блюдер Рови сжал кинжал и поднёс его к Чаше.
– Вы думаете, что я безумен? – усмехнулся Блюдер. – Нет. Я просто вижу дальше вас. Я вижу мир, который будет принадлежать Ему. И я готов умереть, чтобы этот мир родился.
Он вскинул кинжал над Чашей, и в его глазах отразился огонь багровых факелов – огонь, который должен был стать последним для всего, что мы знали.
– Капля готова упасть! – экзальтированно возопил Блюдер Рови. – Осталось лишь!…
Он не договорил.
Сгусток магии врезался ему в руку с такой силой, что кинжал вылетел из пальцев и, звякнув, покатился по каменному полу. Блюдер Рови вскрикнул и отшатнулся, прижимая к груди обожжённую кисть. Его лицо, ещё секунду назад торжествующее, исказила гримаса боли и ярости.
– Кто?! – закричал он, оглядываясь. – Кто посмел?!
И тут зал наполнился тенями.
Из каждой ниши, из–за каждой колонны, из полумрака под куполом выступили жрецы Рубиновой Тьмы. Алые рясы, сверкающие клинки, посохи с богомерзкими символами. Но это было не всё. Вместе с ними, словно из непроглядного мрака, появились и «другие» – они двигались быстрее, чем жрецы, быстрее, чем я мог уследить взглядом! Их глаза не горели живым огнём, они были блеклыми, пустыми, но их движения были молниеносными. Они налетели на ближайших жрецов, и те даже не успели вскрикнуть – их клинки входили в спины, в шеи, в сердца.
Я смотрел на них и не верил своим глазам. Они были мертвы. Но они двигались. Они сражались. Они были зомби – зомби–вампирами, воскрешёнными и подчинёнными чьей–то чужой воле!
Я перевёл взгляд туда, откуда пришёл сгусток магии. Там, на неприметном парапете, в темени каменной арки, стояла фигура. Хрупкая, но прямая, облачённая в чёрное. Её лицо было скрыто глубоким капюшоном, но я видел её руки – бледные, с длинными пальцами, всё ещё дымящиеся от только что сотворённого заклинания. Она смотрела вниз, на Блюдера, и в её позе чувствовалась вековая, холодная решимость.
А рядом с ней, словно проявившийся мираж, выросла ещё одна фигура. Рослый, громадный, полностью лысый венценосный, облачённый в чёрный доспех. Его лицо было суровым, изрезанным старыми шрамами, а в руках он сжимал двуручный меч – такой огромный, что я сомневался, под силу ли поднять его обычному воину. Он не сказал ни слова. Он просто прыгнул.
Приземлившись среди жрецов, он одним взмахом меча расчистил вокруг себя пространство – три тела упали к его ногам, ещё два отлетели в стороны. Он двигался быстро, слишком быстро для своего размера, и каждый его удар был смертоносным. Жрецы Рубиновой Тьмы пытались остановить его, но он прорубался сквозь них, как сквозь мокрую бумагу.
Блюдер Рови швырнул в вампира темный сгусток магии. Но тот ловко увернулся и сцапал магистра рукой за шею. Ноги Блюдер Рови заболтались в воздухе, а руки отчаянно пытались разжать стальную хватку. Безрезультатно.
– Ты... – прохрипел Блюдер. – Ты должен был умереть!
– Я должен был выжить, – ответил воин, и его голос был низким, как гул далёкого грома.
И я вдруг понял «кто это».
– Отец! – в этом коротком выкрике Авроры было столько боли, надежды и радости, что у меня перехватило дыхание. Она рванулась вперёд, и я вдруг осознал, что могу двигаться – нити тьмы, державшие нас в оцепенении, пропали. Фигура на парапете, всё это время совершавшая невидимые пассы, опустила руки. Это была она. Это она развеяла чары Блюдера!
– Тьма зовет! – крикнула Амалия Рихтер, и в её голосе прозвучал призыв такой повелительной силы, какой я никогда еще не слышал от нее прежде.
Мы ринулись в бой.
Галатус взмахнул Поэзией Вечности, и чёрно–белый луч вырвался из лезвия, сметая целый ряд жрецов. Вот они были – а вот исчезли, и куда они делись лучше не знать. Амалия Рихтер врезалась в центр вражеского строя, Гротвург сверкал в её руке, и каждый его взмах забирал жизнь. Она была подобна урагану – неудержимая, всесокрушающая, и жрецы Рубиновой Тьмы падали перед ней, словно скошенная трава.
Аврора Вайнхебер прорвалась к отцу. Её Звездопад выплёвывал арбалетные болты один за другим, а Кровопускатель рассекал плоть с такой скоростью, что я едва успевал различать её движения. Бенедикт Вайнхебер, всё ещё державший Блюдера Рови за шею, оцепенел. Соприкоснувшись с магистром Рубиновой Тьмы, он подпал под вуаль его чар, и теперь (я так думаю!) сражался с ним внутри себя.
– Я с тобой! – крикнула Аврора, вонзая Кровопускатель в горло жреца, попытавшегося напасть на Бенедикта со спины.
Фридлейф Аторэ двигалась в этом хаосе так, как будто танцевала – Филириниль вспыхивал оливковым светом, и каждый его взмах находил цель. Два жреца упали перед ней за одну секунду, третий попытался бежать, но его настигла коса Галатуса
– Именем Сирвиллы! – крикнула воительница луны, и её голос прозвучал как боевой клич.
Малыш Брюм врезался в гущу врагов с такой силой, что жрецы повалились на пол целой толпой. Колотушка опускалась на их головы с глухим, мокрым звуком, и каждый удар был смертельным.
– Урах! – ревел рыцарь–плютеранец. – Да сгинет зло! Плютеранцы!
Я тоже не стоял на месте. Лик Эбенового Ужаса в моей руке полыхал огнём, и я выпускал заклинание за заклинанием. Молния, огонь, тьма – всё, что я мог, обрушивалось на жрецов. Я видел их лица – испуганные, злые, удивлённые – и я не чувствовал к ним ни капли жалости. Они выбрали свою сторону. Теперь они умирали за неё.
Битва длилась не больше минуты – может быть, меньше. Когда последний жрец Рубиновой Тьмы упал, заливая пол своей кровью, в зале воцарилась тишина. Только тяжёлое дыхание и звон капающей крови нарушали её.
Очень медленно Бенедикт Вайнхебер повел руку в сторону… Потом он дёрнулся, и кинул Блюдера Рови на спину. В невидимой битве, что все эти мгновения шла между ним и магистром, Бенедикт Вайнхебер одержал верх. Теперь, выпрямившись в полный рост, он как огромная гора возвышался над Блюдером Рови, который подобно слизняку извивался на полу. Кованный сапог Бенедикта наступил на грудь антропоманта. Двуручный меч поднялся для удара, и я видел, как страшно было Блюдеру Рови. Ужас парализовал его, и он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.
– Нет... – прошептал Блюдер. – Нет, я... я… не может быть... Я был избран...
– Твоя душа уже никогда не найдет покоя, – ответил Бенедикт. – Она будет вечно гореть в пламени Бездны.
Меч со свистом опустился вниз…
Удар!
Жрец ещё пытался что–то сказать, но из его рта вырвался только кровавый хрип – клинок проткнул его насквозь. Пригвождённый к полу, Блюдер Рови застыл. Его глаза расширились, утратили жизнь и стали пустыми, как у куклы, у которой оборвали нитки.
– Теперь это, – сказал Бенедикт.
Коротким ударом он свалил Чашу с Алтаря Нечестивого и вырвал из скоб цепи принца (вот это силища!). Фабиан покачнулся, но я успел подхватить его. Он был очень истощен.
– Бенедикт, ты… Но как?… – с искренним удивлением произнесла Амалия Рихтер, снимая свой шлем.
– Вначале стазис, Амалия, – ответил Бенедикт, не оборачиваясь. – Я думаю, ты согласишься, что его надо запечатать навсегда.
– Мудрое решение, – проговорил, Галатус опираясь на косу.
– Отец…
– Позже, Аврора!
– Чтобы закрыть стазис нужны трое предвечных, – медленно проговорила Амалия Рихтер. – А Вальгард мертв. Нам уже никогда этого не сделать.
– Главное, что Фабиан жив! – воскликнула Фридлейф Аторэ.
Я помог принцу подняться. Я еще не мог с ним заговорить, приветствовать… Я был в шоке. Потому что в стазисе между жизнью и смертью висел…
Грешем.
Скорее всего, столетие назад, дух Магнуса был пробужден зарождающимся Пророчеством Полного Круга. Он вышел из стазиса вместе с каплей крови и полетел по миру… Набравшись силы, Магнус, владеющий невероятными силами, смог воплотиться (или родиться) в маленького мальчика, который рос и, не осознавая своей сущности, всегда стремился только к одному – закрыть стазис. Грешем просто не помнил кто он. Об этом говорила Петраковель в Оплоте Ведьм, предлагая моему ученику выпить из ее бутылочки. Если бы он сделал глоток, то он бы понял «кто он и откуда».
То, что я был ошеломлен своими мыслями – это еще мягко сказать!
Тем временем с парапета спустилась та самая фигура, что развеяла чары Блюдера. Она откинула капюшон, и я увидел её лицо – бледное, но живое, с яркими красными глазами, в которых светилась та же решимость, что и у Бенедикта Вайнхебера. В ней чувствовалась древняя сила, которой я не мог дать названия.
– Джозелин, – представилась она. – Повелительница мертвых.
В моих мыслях пронеслось – Утиний рассказывал о ней! О колдунье, что живёт на северных рубежах Вестмарки! Её подданные – это вампиры–зомби! Наверное, Бенедикт пришёл к ней за помощью, чтобы тайно напасть на Блюдера…
За Джозелин спустились ещё две фигуры…
Первым был… Грешем! Я не верил своим глазам – он стоял здесь, живой, невредимый, и смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочитать. Да этого же просто не может быть! Сколько же я его не видел!...
На его поясе висели два клинка, которые я помнил с нашей первой встречи. Он выглядел иначе – старше, увереннее, словно за время разлуки он обрёл нечто, чего у него не было раньше. Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел не просто ученика. Я увидел вампира, который наконец–то понял, кто он такой.
– У нас трое, – проговорил Бенедикт Вайнхебер, а потом кивнул Грешему.
– Учитель, – сказал Грешем, и в этом одном слове было столько всего, что у меня перехватило дыхание. – Вот и я.
Слова застряли у меня в горле. Я хотел, что–то ответить, но не мог, потому что рядом с ним стояла... Эмилия.
Проклятие Тауруса разделило её лицо надвое – левая половина осталась молодой, почти прежней, правая стала старой, морщинистой, с обвисшей кожей и потухшим глазом. Но я видел не это. Я видел её. Ту, которую, казалось, знал уже вечность. Ту, чей смех я помнил даже во сне. Её молодость и красота всегда будут жить не на её лице, а в моих глазах. Пусть пройдут века, пусть мир рухнет, пусть даже сама Вселенная сотрется в прах – я всегда буду нежно улыбаться её носику, её водопаду волос и тому изгибу бровей, который появляется, когда она смеется. Она смотрела только на меня, и в этом взгляде была вся наша история – и та, что уже случилась, и та, что ещё могла случится. Ее молодость и красота – в моих глазах.
Фридлейф Аторэ, стоявшая рядом со мной, перевела взгляд с меня на Эмилию. Аврора Вайнхебер тоже смотрела на неё. Её сиреневые глаза сузились. Она не отводила взгляда. На губах Авроры мелькнула тонкая, почти незаметная усмешка – и в ней чувствовалось, что–то такое, чего я не мог понять.
– Калеб, – сказала Эмилия, и её голос был таким мягким и родным, что я услышал его сквозь гул собственного сердца. – Мне столько нужно тебе рассказать…
– И мне…
– Мы должны запечатать стазис немедленно, пока у нас еще есть такая возможность! – поторопил Бенедикт Вайнхебер. – Иначе следующий шанс будет только через столетие!
Я всё смотрел на них – на Грешема, на Эмилию, на Бенедикта, на Амалию, на всех, кто стоял в этом зале, – и вдруг понял, что всё, что мы пережили, всё, что мы потеряли, всё, что мы нашли – всё это было частью одного огромного узора. И сейчас, в этот миг, все нити сошлись в одной точке.
– Трое, – повторила Амалия Рихтер, не отвозя взора от Грешема.
– Встреча с Бенедиктом перевернула для меня всё, – сказал мой ученик, и его голос прозвучал глубже, чем я привык слышать. – Я понял кто я. И куда я шёл всё это время.
Бенедикт Вайнхебер подошёл к нему и, положа руку на плечо, сказал:
– Наш грех перед тобой, мой друг. Помоги нам его искупить.
Грешем кивнул. Он поднял взгляд к стазису, к своему телу, которое парило внутри, – иссушённое, бледное, но всё ещё живое.
– Если бы Вальгард Флейт не умер, стазис можно было бы запечатать вашей энергией. Но его нет. А значит... я должен войти туда. Только я могу это сделать – сплавить прореху стазиса своим естеством.
– Поверь, если бы Вальгард был тут, то всё было бы иначе, – мрачно хмыкнул Галатус.
– А если не получится? – спросил я.
Грешем посмотрел на меня. В его глазах мелькнула тень той улыбки, которую я знал – той, что появлялась у него, когда он собирался сделать что–то отчаянное.
– Останусь там, – сказал Грешем. – Но… иного пути нет.
– Тогда пробуй и не томи богов! – воскликнул Галатус.
– Ты прав, пора начинать, – проговорил мой ученик и поднял руку.
В его ладони засветилась магия – не та, что я учил его, а иная, древняя, пульсирующая белым, розовым и багряным светом. Она переливалась, словно живая, и я понял: это не его магия. Это магия стазиса. Магия Магнуса. Магия, которая всегда была в нём.
Рядом с Грешемом встали Амалия Рихтер и Бенедикт Вайнхебер. Трое предвечных. Трое, связанных с магией, которая была старше, чем сам Флёрштайн.
Бенедикт поднял руки, и в его ладонях расцвели бутоны магических роз – исконного символа Вестмарки. Они сплелись с волшебством Амалии Рихтер и потянулись к стазису. Потом вампиры монотонно запели, и их голоса слились в единую мелодию. Слов я не понимал, но чувствовал их каждой частичкой своего тела. Они были древними. Они были запретными. И они были прекрасными.
Грешем закрыл глаза. Его тело начало светится – сначала слабо, потом всё ярче, пока он не стал похож на звезду, упавшую на землю. Потом я увидел, как его дух – его истинная сущность – начала отделяться от тела. Она была полупрозрачной, мерцающей, и очень легкой. Грешем влился в стазис…
– Ты там! – воскликнул Бенедикт, и его грубый голос в этот момент был полон почтения. – Ты – не тот, кем ты родился! Ты – тот, кем стал! Верши, что должно!
Свет вспыхнул так ярко, что я зажмурился. А когда открыл глаза, стазис изменился. Он больше не пульсировал хаотично. Он замер, ровный и спокойный, как вода в тихом озере. Капли крови, ещё секунду назад готовые упасть в Чашу, остановились и застыли, словно их сковал невидимый мороз.
Грешем опустил руки. На мгновение он пошатнулся, и я увидел, как его пальцы дрогнули, словно он только что держал нечто невероятно тяжёлое. Но он устоял, выпрямился и посмотрел на меня.
– Учитель, всё кончено, – сказал мой ученик, и в его голосе была такая лёгкость, какой я не слышал в нём никогда прежде. – Я был там и вернулся!
– Ты сделал это, – сказал я.
Все смотрели на стазис. Он парил над каменным кругом, и в его глубине я видел тело Магнуса. Его лицо казалось спокойным. Впервые за столетия он не был ни живым, ни мёртвым. Он просто был. И всё.
Кто–то коснулся моего плеча. Я обернулся. Принц Фабиан стоял рядом со мной, опираясь на мою руку, и я чувствовал, как его пальцы слегка дрожат. Его глаза, всё ещё мутные, но уже не пустые, смотрели то на стазис, то – на меня.
– Я не знаю, кто вы все, – сказал Фабиан, и его голос был хриплым, словно он давно не разговаривал. – Но вы спасли меня. Вы пришли за мной. Я не знаю, как смогу отблагодарить вас, но я запомню это. Навсегда…
Я посмотрел на него, и в его словах было столько искренности, что я почувствовал, как внутри меня что–то тает. Он был измучен и истощён, но он не сдался. И это было главное.
Малыш Брюм стоял рядом со мной, опираясь на свою перепачканную Колотушку. Доспех его был весь в царапинах и вмятинах, а на левом плече темнела запёкшаяся кровь – но он этого не замечал. Рыцарь–плютеранец смотрел на принца – и в его взгляде, наконец, проступило что–то большее, чем просто гипнотическое подчинение. Он узнал его.
– Сир, – сказал я. – Вы возвращаетесь домой. А остальное – неважно. Пока неважно.
И тогда Брюм шагнул вперёд. Он снял шлем и ударил кулаком по щиту – так, что звон разнёсся по всему залу, заставляя всех на мгновение обернуться. И его голос прозвучал уже не как боевой клич – а как радость. Как победа.
– Отец Урах! – прогремел он. – Отец Аска! Отец Фабиан!
Гипноз Авроры всё ещё держал его, но Брюм понимал. Он сделал то, ради чего его отправили в этот поход. Он пришёл не просто за принцем – он пришёл за своим третьим отцом. И теперь, глядя на Фабиана, на живого, свободного, он знал, что не подвёл. Ни Ураха. Ни Аску. Ни себя.
Фабиан, с трудом подняв голову, посмотрел на рыцаря–плютеранца долгим, тяжёлым взглядом. И улыбнулся. Наверное, впервые за целый год.
– Спасибо, – сказал он Брюму.
Брюм не ответил.
Фабиан перевёл взгляд на меня, и его глаза теперь блестели от слёз.
– Спасибо, – повторил он.
И я знал, что это слово – не просто благодарность. Это была надежда. Надежда на то, что всё, что случилось – останется позади.
А стазис… Он больше не пульсировал и не дрожал. Он медленно начал подниматься вверх – сначала едва заметно, потом всё выше и выше, пока не коснулся каменного свода. Там, в тени, он замер на мгновение, словно прощаясь с нами, а затем бесшумно скрылся в глубине скалы, будто его никогда и не было. Аспид–Хаттон больше никогда не сможет ступить на землю.
– Он закрыт, – проговорила Амалия Рихтер. – Теперь Магнус останется там навсегда – вне времени, вне боли, вне предательства. Его тело обрело покой, а дух (Амалия улыбнулась Грешему) новую жизнь.
В зале повисла тишина. Тяжёлая, но уже не давящая. Словно гора упала с плеч всех, кто здесь стоял.
Аврора Вайнхебер опустила Звездопад и обвела взглядом остатки своего отряда. Её лицо было бледным, в крови, но глаза горели.
– Зинат Альфадах ещё не очищен! – напомнила Аврора, и в её голосе прозвучала сталь. – Рубиновая Тьма ещё дышит! Её надо добить! Каждого, кто посмел присягнуть Блюдеру!
Бенедикт Вайнхебер подошёл к дочери и стиснул её плечи двумя руками.
– Не торопись, Аврора, – сказал Бенедикт. – Мы вырвали корень. Осталось выжечь только сорняки. И мы сделаем это. Но сначала мы должны показать им всем, что это закончилось.
Он наклонился, отрубил у Блюдера Рови голову – мёртвую, с ужасом в глазах, с открытым ртом, в котором застыл последний, так и не вырвавшийся крик.
– Идёмте, – позвал Бенедикт, брезгливо взяв голову перчаткой. – Настал новый день.
Мы поднялись на крышу Флёрштайна. Осенний ветер ударил в лицо, холодный и свежий, и я вдохнул его полной грудью – и мне казалось, что я еще никогда не был ему так рад, как сейчас. Город внизу был всё ещё охвачен дымом, но битва стихала. Венценосные Чистой Крови, Ночного Дозора и Порхающей Ночи собирались на площади – они тянули подбородки вверх, к нам.
Бенедикт Вайнхебер ступил на парапет, и даже этот простой жест – шаг на камень – прозвучал как приговор. Он был огромен и возвышался над площадью, как скала над морем. Его чёрный доспех, покрытый вязью рун, не прятал мощи его фигуры – широкие плечи, могучая грудь, руки, способные сломать хребет быку. Каждая мышца его тела была создана не для красоты, а для войны.
Он поставил одну ногу на каменный край и согнул её в колене. Шрамы на его лысой голове и лице, оставленные столетиями боёв, теперь были видны каждому, кто смотрел на него снизу. Он поднял голову Блюдера Рови высоко над собой – за волосы, чтобы каждый внизу увидел это лицо, навеки застывшее в ужасе.
– Вестмарка! – крикнул он. – Ты – свободна!
Его голос, низкий и гулкий, прокатился над площадью, над улицами, над всем Зинат Альфадахом – как гром, который не утихает, а только набирает силу.
Бенедикт размахнулся и разжал пальцы – голова Блюдера Рови, ещё секунду назад вознесённая над площадью, полетела вниз. Она упала и покатилась по брусчатке, как последнее напоминание о том, что власти Рубиновой Тьмы пришел конец.
И снизу донёсся рёв – нестройный, дикий, но радостный. Сотни голосов слились в единый крик победы.
Вестмарка ликовала. И в лучах восходящего солнца на неё смотрели те, кто выдержал ради неё смерть, кровь и боль. То были герои Тьмы и герои Света.