Великий вампир Аврора Вайнхебер

Из блокнота Калеба Шаттибраля.

Личные наблюдения, размышления и сомнения. Как водится, записываю их по вечерам, в перерывах между боями и бесконечными переходами через темные долы Вестмарки…Это странное чувство — описывать того, кого не до конца понимаешь, но кто зачем-то стал частью твоей жизни.

Первая встреча: опасность и точный расчёт.
Она появилась из ночи. В прямом смысле. Одна секунда — и я чувствую на затылке холод арбалетного болта. Мягкий женский голос — и сталь у горла. Я даже не увидел, как она подошла. Просто была летучей мышью, а потом стала женщиной с сиреневыми глазами и клыками.
В тот момент я понял две вещи. Первая: она могла убить меня. Легко. Даже не напрягаясь. Арбалетный болт в затылок — и всё. Моя история закончилась бы, не успев начаться в Вестмарке. Вторая: она не убила. Почему? Я тогда не знал. Сказала, что ей нужна моя помощь. Что я не похож на других. Что она признала меня по описаниям — Калеб Шаттибраль, смертный маг, тот, кто ходит по грани между Светом и Тьмой.

Я не знал тогда, что это значит. Теперь — кажется, начинаю понимать.
Она не была похожа на тех вампиров, которых я встречал раньше (Грешем не в счет). В ней не было животной жажды крови, дикой злобы или бессмысленной жестокости. Она смотрела на меня холодно, оценивающе — но в этом взгляде был не голод, а расчёт. Она видела во мне инструмент. Но не для того, чтобы использовать и выбросить. Для того, чтобы сделать то, что должна была сделать.
«Ты не похож на других», — сказала она. Тогда я подумал, что это комплимент. Теперь я думаю, что это была констатация факта. Она видела меня насквозь. И решила, что я подхожу для её целей.

Внешность и первое впечатление.
Она невысокая. Ростом примерно с Эмилию и Настурцию — где-то пять с половиной футов. Но в ней нет ничего хрупкого. Каждое движение — как у дикой кошки: точное, выверенное, смертоносное. Она гибкая, стремительная. Когда она идёт, она почти не издаёт звуков. Я смотрел на неё и думал: сколько лет нужно тренироваться, чтобы так двигаться? Ответ пришёл позже. Тысячи лет.

У неё длинные гагатовые волосы — шелковистые, блестящие, с едва заметным синим отливом. Я заметил это, когда она наклонилась над раненным в Мендергольфе. В свете факелов её волосы переливались, как ночное небо. Иногда она заплетает их в тугую косу — наверное, чтобы не мешали в бою. Но когда она думает, что никто не видит, она потом распускает их. И тогда она становится похожей на девушку из тех старых легенд, которые рассказывают на площадях Шальха.
Лицо у Авроры красивое — но не той холодной красотой, которой обычно наделяют вампиров в балладах. Оно чуть смазливое. Живое. Пухлые губы, которые легко растягиваются в улыбку. Острые клыки, которые она не прячет — и от этого они кажутся не страшными, а скорее... естественными. Как будто они всегда там были, и она не видит смысла их скрывать.

Глаза — самое выразительное. Бледно-сиреневые, с длинными ресницами. Они смотрят пристально, пронзительно. В них есть что-то древнее, чему я не могу подобрать названия. Они видели столько, сколько мне не увидеть за десять жизней. И в то же время — в них светится что-то живое. Почти человеческое.
Она носит чёрный доспех. Не тяжёлый, не громоздкий — лёгкий, элегантный, идеально подогнанный по фигуре. Такой, который, как я думаю, не стесняет движений. Над ним — плащ, который делает её почти невидимой в темноте. Без этого плаща она всё равно двигалась бы бесшумно, но с ним она становится тенью.

Её оружие: продолжение самой себя.
Она не просто пользуется оружием. Она с ним — единое целое.
Звездопад. Арбалет, который стреляет быстрее, чем я могу моргнуть. Автоматическая подача снарядов — я никогда не видел ничего подобного. Кажется, его создал кто-то из безумных гениев древности, которые не верили, что скорость может быть смертоноснее силы. Когда Аврора нажимает на спусковой крючок — болт уже в цели. Не успеваешь заметить момент между «нажала» и «попала». Я видел, как она стреляла — и всегда попадала в голову, в сердце, в единственную уязвимую точку.
Позже я узнал, что Звездопад был при ней тысячи лет. Он достался ей от отца, а тому —от кого-то ещё. Может быть, это оружие старше самой Вестмарки. Я смотрел на него и думал: сколько же врагов она сразила этим арбалетом за свою долгую жизнь? И почему она всё ещё не устала держать его в руках?
Кровопускатель. Длинный кинжал с рукояткой в виде капли крови — ирония, которую она, кажется, понимает и принимает. Она не любит громоздкие мечи. Говорит, что они тяжёлые и глупые. Она предпочитает оружие, которое можно спрятать в складках плаща — и в нужный момент вонзить в горло врага, сразив его до того, как он успеет осознать, что умер.

Я видел, как она сражалась с Вайницем в Лившихтмахе. Её движения были быстрее его топора. Быстрее, чем я мог проследить. Она просто появлялась там, где враг не ждал. Она была везде и нигде одновременно. Как ветер. Как мысль.
Она говорила: «Оружие — это не тупой кусок металла. Это продолжение твоей воли. Если ты с ним не сливаешься — ты уже мёртв». И теперь я понимаю суть ее слов.

В бою: танец смерти.
Я никогда не видел никого, кто сражается так, как она. Даже Серэнити — и та, наверное, уступает ей в скорости и смертоносности. Когда Аврора дерётся, она перестаёт быть венценосной. Она становится вихрем. Сталью. Смертью в движении. Её арбалет стреляет, когда она уже сделала два шага. Её кинжал оказывается в горле врага, когда тот ещё не понял, что атака началась.
Она просто делает это. Быстро. Точно. Безжалостно.
Однажды я спросил её: «Ты никогда не жалеешь тех, кого убиваешь?». Она посмотрела на меня тем самым своим пронзительным взглядом и ответила: «Я жалею только тех, кого не могу спасти. Враги не заслуживают жалости. Они заслуживают смерти, которую они выбрали».

Я не знал, что ответить. Наверное, потому что в чём-то она была права.
Её отец и боль, которую она носит.
Я узнал это не сразу. Поначалу она казалась мне невозмутимой. Почти холодной. Но потом я начал замечать — когда кто-то говорил о Бенедикте Вайнхебере, её пальцы незаметно сжимались в кулак. А когда она думала, что никто не видит — в её глазах появлялась такая боль, что у меня сжималось сердце.
Этот момент… Когда она услышала, издевательский рассказ Вайница о том, как мучился её отец. Тогда я увидел её сломленной. Впервые. Она стояла у Жасмина, уткнувшись лбом в раму. Её плечи дрожали. Она не плакала громко — но по её щекам текли слёзы.

Я тогда подошёл и обнял её. Это был рискованный жест. Опасный. Она могла воспринять это как угрозу. Могла оттолкнуть меня. Могла даже ударить. Но я сделал это. Потому что я знаю, что такое терять тех, кого любишь.
И она приняла это. Её рука сжала мой плащ. И она прошептала: «Он был еще жив, когда я бежала из Сальверского храма. А я не знала. Я ничего не знала».
В тот момент я понял, что Аврора — не просто воин. Она — женщина, которая несёт в себе столько боли, сколько я не могу даже представить. Она не заслужила всего этого. Но она не жаловалась. Она просто шла дальше.

Её характер: сталь и одновременно нежность.
Она — противоречие. Я не могу найти другого слова.
Она гордая. Властная. Она говорит так, будто привыкла повелевать. И это естественно — она наследница Лившихтмаха, дочь экзарха ночи, сама будущая экзарх. Но в ней нет высокомерия. Она знает, кто она, и не пытается казаться кем-то другим.

Она решительная. Когда дело доходит до сражения или важного решения — она не колеблется. Ни секунды. Она просто делает. Быстро. Точно. Смертельно.
Но при этом она — яркая. Эмоциональная. Она смеётся, когда что-то забавно. Она злится, когда несправедливо. Она плачет, когда больно, хоть и пытается скрыть это. Она — живая. Самая живая из всех вампиров, которых я встречал.
Она следует древнему кодексу своего ковена: «Честь. Нравственность. Безупречность». Я не знаю, как она умудряется сохранять эти принципы в мире, где каждый второй готов предать. Но она живёт так. Она не убила Вайница — хотя он заслуживал смерти. Она свергла его с позором, публично. Она хотела, чтобы все увидели, кто он на самом деле.

Я спросил её однажды: «Почему ты не убила его сразу?». Она посмотрела на меня и ответила: ««Потому что смерть — это слишком легко для него. Если бы я убила его сразу — он бы умер, и всё. Никто бы не узнал правды. Никто бы не увидел того, кем он был на самом деле. А я хотела, чтобы все увидели. Чтобы он умер позорно. Чтобы его имя стало проклятием. Чтобы те, кто смотрел на него, запомнили: предательство не остаётся безнаказанным».

Я молчал. Я не мог найти подходящих слов.
Она продолжила, и в её голосе появилась та самая сталь: «Я хотела, чтобы он чувствовал себя так же униженно, как чувствовал себя мой отец, когда гиены рвали его на части. Чтобы он знал: его смерть — не просто конец. Это — урок. Для всех, кто решит пойти по его пути».

Аврора — судья. И её приговор — не быстрая смерть, а вечный позор.
О том, что Аврора Вайнхебер думает о гиенах.
Она называет их «грязью». Не в порыве гнева, а спокойно как о чём-то само собой разумеющемся. Для неё гиены — это не просто враги. Это позор. Ошибка, которую допустили древние венценосные, позволив обращать в вампиров всех подряд. Аврора говорит о них с тем же отвращением, с каким я говорил бы о сорняках, заполонивших мой сад в Шато.
«У них нет ничего, кроме жажды», — сказала она однажды. — «Они даже не понимают, кем могли бы стать. Они просто пьют, убивают и умирают, как животные. И это всё, на что они способны».
Она убивает их без колебаний. Без ненависти. Без удовольствия. Просто делает то, что должно быть сделано. Как садовник, вырывающий сорняк. Как лекарь, ампутирующий гнилую конечность. Это не жестокость. Это — порядок. Её порядок. И, что хуже всего, я начинаю понимать этот порядок. Принимать его. Это пугает меня больше, чем любой чёрный ритуал.
И когда она смотрит на них своими сиреневыми глазами, я вижу не холод, а усталость. Усталость от того, что приходится вновь и вновь доказывать: ты — не такой, как они.

Мои мысли о её возрасте и бессмертии.
Ей тысячи лет. Когда я смотрю на неё, я пытаюсь представить: каково это — жить так долго? Видеть, как целые королевства обращаются в пыль и возвышаются вновь на руинах былой славы. Как круговорот лет не имеет конца. Как было начало, рождение, но было ли оно вообще или это всего лишь сон. Наблюдать то, как умирают те, кого ты любишь, снова и снова.
Она пережила отца. Она пережила свою мать. Она пережила тысячу боёв, тысячу предательств, тысячу потерь. И всё равно она не стала жестокой. Не стала бесчувственной.
Как у неё это получается?
Может быть, в этом и есть секрет. Она не борется со своей Тьмой. Она принимает её. Она знает, что она — высший вампир. И только эта дорога у нее и есть.
Однажды я спросил её: «Ты не боишься смерти?». Она усмехнулась — странно, почти грустно — и ответила: «Я боюсь только одного — того, что не успею закончить то, что должна».
Я думаю, она имела в виду Вестмарку. Свою миссию. Свой долг перед отцом и своим народом.
Но я не уверен.

Наши разговоры: странные, но важные.
Мы говорили о многом. О бессмертии. О дружбе. О любви. И о боли. О моей привязанности к Бодросу. Наши разговоры она почти всегда начинала с того, что я наивный, что я не понимаю, как устроен этот мир. Но я замечал, что она слушает меня внимательно, когда я говорю о «другом» мире, который находится там, за Вестмаркой. О том, что есть люди, которые не хотят власти, а хотят просто жить. О том, что добро существует — даже если его трудно увидеть.
Она не соглашается со мной. Но она слушает.
Она спросила: «Ты бы хотел жить вечно?». Я не ответил. Я до сих пор не знаю. По человеческим меркам меня вполне можно назвать бессмертным, ведь, я не старею. Однако… Бессмертие, как у вампира…. Оно иное…Я думаю об этом, когда смотрю на неё. На её глаза, в которых можно утонуть. На её улыбку, которая никогда не бывает полностью счастливой.
Она сказала: «Когда ты живёшь так долго, перестаёшь верить в случайности. Всё, что происходит — уже было. И всё, что будет — уже случилось. Ты просто наблюдаешь за тем, как это происходит снова и снова».
Я не знаю, правда ли это. Но я чувствую, что для неё — это правда.

Мои чувства: неопределённые, но сильные.
Она спасла мне жизнь. Не раз. Не два. Во Флёрштайне, когда она выбежала из-за угла и пробилась ко мне через строй антропомантов. В Мендергольфе, когда мы освобождали Амалию. Она всегда была рядом, когда мне нужна была помощь.
Она смотрит на меня иногда так, как будто хочет что-то сказать. Но молчит. Я не знаю, что это значит. И, возможно, мне лучше не знать.
Но я чувствую, что она — та, кто не предаст. Проверено боем. Проверено временем.
Однажды, она сказала: «Ты стал для меня… другом. Я думала, что так уже никогда не случится. Что уже никогда и никого так не назову. Но у Вселенной свой юмор».
Я запомню ту ночь. Те слова. И её глаза — бледно-сиреневые, древние и в то же время такие живые.

Что я понял о ней.
Она — не просто вампир. Она — личность. Хрупкая и сильная одновременно. Древняя и живая. Она носит в себе тысячи лет истории — но смотрит на мир так, будто видит его впервые.

Она — та, кто учит, что даже в Тьме можно оставаться неким подобием Света, хотя сама того и не знает. Та, кто выбирает не лёгкий путь, а правильный. Та, кто сражается не ради себя, а ради тех, кто не может сражаться.
Я благодарен, что встретил её. И буду помнить о ней всегда. Даже когда наши пути разойдутся. Даже когда я стану лишь воспоминанием в её долгой жизни.

Записано в блокнот. Осень. Великий Лес.
Дополнено позже, после битвы у Флёрштайна.