два педагога

                Два педагога



            Фамилии этих замечательных художников – педагогов шли далеко впереди них самих. У всех на устах, особенно молодых были имена: Владлена Митрофановича Харламова и Анатолия Марковича Знака. Раньше слышно о них было немного, особенно о Харламове, в ту пору, когда легендарные ныне художники только начинали торить свою личную историю и дорогу, после учёбы в Ленинградском институте имени И.Е. Репина. Насколько известно, окончили они в разные годы мастерскую Евсея Моисеенко.  Спустя всего несколько лет, благодаря своим творческим успехам завоевали заслуженный авторитет в профессиональной среде. Друг о друге отзывались с большим почтением, какое может быть присуще большим мастерам, виртуозно владеющим профессиональными навыками и секретами живописцев и рисовальщиков, и умеющих по достоинству оценить мастерство другого автора.
            Если Знак, после института основательно осел в Красноярске, то Харламов на много лет уехал жить на Крайний север в Норильск. По этой причине в начале его творческого пути, о нём мало кто слышал не только в Красноярске, но и в Ленинградском институте. Здесь его совсем потеряли, о чём весьма сокрушались. Ведь был Владлен легендарным студентом. Его учебные работы хранились в фондах института, а рисунки печатались в одних альбомах с рисунками знаменитых русских рисовальщиков девятнадцатого и двадцатого веков, составляющих гордость национальной рисовальной  школы.
               Отыскался он, переехав в Красноярск и написав знаменитую картину «Победа». Неожиданна композиция жанровой картины, с виртуозно написанным конём в ракурсе, с раздутыми ноздрями, с выпученным глазом и скачущем на нём со вскинутыми вверх руками мальчиком почтальоном, кричащем о победе над фашистской Германией. Харламов любил лошадей и замечательно их рисовал. А ещё любил лошадников. Так он называл художников, посвящавших свои картины этим умным и грациозным животным.
                С высоким мастерством написан в картине и подросток, захлёбывающийся, от такой долгожданной и всё же неожиданной радости, скачущий прямо на зрителя и возвещающий о победе именно ему зрителю. Динамичная композиция решена виртуозно. В сюжете явно прослеживается конструкция пятиконечной звезды. Задачи художественного образа исполнены убедительно и мастерски. 
               Картина сразу же оказалась в Москве на Всесоюзной художественной выставке, где произвела весьма яркое впечатление, не только на искусствоведов, но и на известных художников. Она же обнаружила и местонахождение потерянного «Репинцами» Харламова. Чему они были несказанно рады и о чём свидетельствовали всякий раз, когда появлялись в Красноярске, в художественном институте, где уже в то время преподавал Владлен Митрофанович.
              Студенты Харламова любили и обожали. Мастер же отвечал им благосклонностью и взаимностью. Появляясь на занятиях, бывал обычно окружен плотным кольцом своих молодых учеников, впечатлённых мастерством своего педагога. Очень часто встречи эти перерастали в беседы на самые непредсказуемые темы об искусстве и жизни. И не было в них ни капли, высокомерия или зазнайства. Всё было просто и доброжелательно. И даже когда  почитаемый педагог не приходил, в мастерской он всё равно присутствовал в студенческих разговорах и восторженных ссылках на него.
               В институте Владлена Митрофановича можно было встретить не каждый день. Поставив постановки, и объяснив задачи студентам, он пропадал на неделю, а то и на две в собственной студии, где писал портреты и жанровые картины. Студенческую любовь к своему педагогу это никак не умаляло, а навыки учеников приобретали явные признаки профессионализма, мастерства и индивидуальности. Особенно редко стал появляться Харламов, когда мы учились на втором курсе. Стало известно, что его положили в больницу с онкологией. Узнав об этом, студенты загрустили. Рассказывали, что сначала у Харламова заболела собака. Чтобы помочь четвероногому другу, Владлен понёс верного пса на рентген, где и держал его во время облучения на руках. Рентген не был оборудован для собак, только для крупного рогатого скота. Правдива эта история или нет, но говорят, что после этого он и получил рак крови.
                Многие навещали педагога в больнице. Он держался молодцом и верил в своё выздоровление. Всегда шутил, хотя его волосы сильно поредели, и признаки болезни были видны наблюдательному взгляду. В палате своим соседям говорил, шутя,
               - Я вам всем глаза закрою.
                В институт Харламов больше не вернулся. В тот же год его не стало.



                2


                На третьем курсе студентов распределили по мастерским, где они продолжали обучение уже вместе с четвёртым и пятым курсами. Как и хотели, попали в мастерскую Анатолия Марковича Знака. Замечательный мастер, виртуозно владеющий рисунком и композицией, написавший большое количество ярких запоминающихся, в том числе многофигурных исторических и жанровых картин, портретов и натюрмортов.  На выставках его произведения выделялись своим выразительно - неповторимым стилем, сочной живописью и контрастными тонами. Эффектно и непринуждённо на больших холстах писал Знак всадников и лошадей, и целые конные группы. Будь то партизаны Щетинкина в стянутых ремнями полушубках, с шашками и карабинами, в меховых папахах с колоритным румянцем на щеках, на фоне морозной тайги. Или камерные картины посвящённые Петру Первому или Александру Сергеевичу Пушкину. Всё было исполнено с печатью высокого искусства. И интерьеры, и костюмы написаны были хлёстко и легко.
               Знак приходил к студентам дважды в неделю. И этого было вполне достаточно. Студенты успевали самостоятельно поработать и чего - то добиться и накопить вопросы к мастеру. Грамотно поставленная постановка и ясно озвученная задача хорошо учат целеустремлённого ученика.
               Позже, уже в двухтысячные годы, когда многие студенты Харламова и Знака, стали известными художниками и педагогами, в полной мере обозначилось самодурство чиновников от образования. Особенно это проявилось, когда объединили художественный институт с институтом искусств. Тут же образовались бесконечные непримиримые комиссии по слежке за художниками педагогами, камеры слежения и тетради контроля, в которых до  минуты указывалось, когда педагог пришёл в институт и когда ушёл. Творческие люди чувствовали себя, под колпаком, чего не было прежде, и явно ощущали унизительное недоверие к добросовестности своего труда. Чиновничий беспредел угнетает. Для художника он подобен, если не смерти, то каторге. Это не канон, не рамки стиля и формы, которые помогают достичь высокого уровня. Педагогика, которая была миссией, любимым призванием, превращалась в ненавистную рутину отчётов, слежки, бесконечных заседаний и показушных мероприятий. Уже некогда было художнику педагогу писать картины в собственной мастерской и повышать уровень мастерства. Ведь целый день он вынужден был стоять в институте за спиной студентов и дышать им в затылок, смущая и сковывая их. Это мешало получению личного опыта и творческой ответственности молодого поколения.  Либеральные реформы отрицательно сказались на результатах обучения. Да и сами педагоги останавливались в своём развитии, занятые бесконечными  навязанными мероприятиями. Добравшись же после всех современных учительских мытарств до собственной мастерской выжатый до капли художник уже часто не находил в себе сил для творчества и личного профессионального роста.
           Но вернёмся к нашему герою.
           К студентам Анатолий Маркович относился не просто хорошо, а по отечески заботливо. Он честно и без утайки делился с ними секретами своего мастерства. Не удивительно, что между мастером и учениками сложились искренние и доверительные отношения, не смотря на небольшой изъян в речи педагога. Ещё в детстве Толик разговаривал свободно, как и все обычные дети, но после перенесённой простуды в пятилетнем возрасте и осложнения спровоцированного болезнью навсегда остался немым. Точнее мальчик потерял слух, что и отразилось на его речи, так как он не слышал, что говорит. Правда, проявлялось это с незнакомыми людьми. С близкими же Анатолий Маркович изъяснялся вполне понятно. Со временем он научился понимать по губам, да и приобретённые до пятилетнего возраста приличные разговорные навыки служили хорошей основой для общения. На живописи, подойдя к студенту, глуховатым тихим, словно сквозь преграду голосом он говорил,
           - Теплее, теплее, - и кистью показывал, где надо взять теплее.
           Думается, была в этой невзгоде, как не удивительно, и положительная сторона. Всем известно, что Господь попускает иногда людям испытания, которые со временем вдруг оборачиваются неожиданными прозрениями и качествами. Качествами, которые при абсолютном здоровье никогда бы, скорее всего не развились. Как правило, глухотой  человек оказывается, защищён от лишних пересудов, сплетен, интриг и скандалов.  Создавалось впечатление, что и Знак, добряк по своей натуре, возможно по этой причине,  сохранил к жизни, если не наивное, то почти детское отношение. Это явно было видно по его искренности, которую он и пронёс от юного до солидного возраста. Чистоту и непосредственность, какую не встретишь во взрослых мужах, которую во взрослых, часто не прощают и не ценят так, как оберегают это в детях. Подобная же броня не всегда может защитить их от жизни и та иногда бьёт их наотмашь, по - взрослому и без скидок.      
            Студенты вскоре прекрасно начинали понимать своего авторитетного педагога, да так, что вполне могли вести с ним задушевные беседы на самые различные темы. Насколько тёплые и доверительные отношения сложились в мастерской, показывает один случай. Однажды на пятом курсе пришёл огорчённый Знак, и стал жаловаться студентам на беспощадную, беспардонную критику известной в городе искусствоведши, которой она подвергала всех без исключения художников, кроме своих любимчиков. Видно было, что мастер потрясён этой незаслуженной и грубой выходкой, ведь в отличие от толстокожих взрослых, привыкших к ежедневным мутным водам и выработавшим какой-то иммунитет к подобным ситуациям, у Знака этого иммунитета не было. Он был искренним - тонкокожим, и остро переживал подобные выпады.
              К концу пятого курса весной в мастерской часто стала появляться дочь Анатолия Марковича. Она только что закончила искусствоведческое отделение Ленинградского института им. И.Е. Репина и приходила запросто во время занятий по живописи или композиции. В первое же  своё  посещение молодая особа вдруг повторила всё, что только - что студентам говорил Знак. И восторженно добавила,
            - Теперь у вас есть переводчик! Я теперь вам всегда буду переводить. Учитесь, пока папа живой!
            Это было неожиданно. Педагог и студенты прекрасно понимали друг друга и не нуждались в переводчике. Но этого не понимала она и принялась пересказывать и переводить то, что говорил мастер. Слова вроде были одни и те же. Но вот смыслы их поменялись. С этой неуместной и неуклюжей услугой стало только хуже. Вдруг проявился лёгкий налёт, казалось бы, тщательно скрываемого снобизма и снисходительности, которого до того не было в мастерской. Зато испарились искренность и потаённые нюансы диалогов со Знаком, которыми все так дорожили. Самоназначенный переводчик, желая или нет, менял хрупкие смыслы бесед и тончайшие атмосферы мастерской. Дальше - больше. Если почитание её папы воспринималось, как должное, то тёплые и благодарные отзывы и воспоминания студентов о Харламове, вызвали острую ревность и были встречены в штыки и категорическое отрицание. Может быть, она почувствовала в нём соперника своему папе. Больше о Харламове при молодом искусствоведе старались не упоминать.
               Знак же и после окончания института  не забывал своих выпускников. Столкнувшись случайно на улице с бывшими студентами, искренне интересовался их творчеством и жизнью, и переживал за каждого,
              - Как дела? Как семья? Картины пишешь? - Это были постоянные при встречах вопросы от мастера. Если же кто-то из выпускников пропадал и не участвовал в выставках Анатолий Маркович настойчиво, словно родной батюшка требовал активной творческой жизни.
                Иногда случалось поехать вместе со Знаком на пленер. Усевшись в машину, он говорил,
              - Давай на заправку!
              - Анатолий Маркович, есть бензин. Ещё полбака. На этюды вполне хватит съездить, - пытались  безуспешно отговорить его. Но Знак был настойчив.
              - Заправим до полного. Без разговоров!
              После заправки по требованию Знака компания сворачивала к рынку, где Анатолий Маркович выбирал большой и спелый арбуз и ароматную дыню. Только после этого выдвигались на этюды.
              Плотно поработав на мотиве, проголодавшись и чувствуя легкую усталость, расстилали на поле небольшой полог. На нём выкладывали бутерброды, вареные яйца, рыбу и термоса с крепким чаем. Художники, полу - лёжа на траве, или сидя на походных раскладных стульчиках, располагались вокруг. Перекусив и насытившись, затем нарезали алые доли арбуза и желтой дыни. Смакуя сочные плоды, сквозь треноги и ножки этюдников вдохновлялись бесконечными сибирскими просторами и осенними лесными далями. А ещё прекрасным южным натюрмортом на фоне сибирского пейзажа, со смачно порезанным развалом из арбуза и дыни.
               Молча, без слов вспоминали Харламова и других учителей. А ещё своих товарищей по мастерской наполненных до краёв, словно бензобак автомобиля, творческими энергиями и идеями. Впитавших профессиональные компетенции и секреты художественного творчества, приправленные мудростью своих педагогов, точно сочные доли арбуза и дыни, они отрезаны уже были от мастерской и после окончания института разлетелись во все концы света. От Владивостока до Калининграда, включая обе столицы, а также  бывшие союзные республики Казахстан, Армению и другие, и дальше вплоть до Америки. Бывшие студенты уже сами становились мэтрами. Многие имели учеников и передавали им бесценный опыт, полученный в студенческие годы в Красноярском государственном художественном институте.