Слово

“И слово стало плотию и обитает с нами”

(Ин.,1, 14)

«Слово же больше дел определяет жизнь, если только по милости Харит язык извлекает его из глубины осмысляющего сердца».

Пиндар (IV Немейская ода, ст. 6-8)


Мы брошены в мир тем способом ведания, каким выговариваем себя. Заполняя собой мир, мы, исходя из своих представлений, исходом своего существа ставим себя в нечто предстоящее, что, в свою очередь, отражает нас. В этом двойном полагании лежит складка между миром и душой, слагается умоначертание эпохи — сумма свидетельств пройденного пути, законом и скрепляющим центром которого является наша душа.

Это двойное полагание возможно лишь потому, что сама душа троична в своем темпоральном устроении. Личность существует одновременно в трех взаимосвязанных модусах единого темпорального горизонта. 1. «Я» пребывающее. Непосредственный субъект переживания. Оно живет в настоящем, удерживает себя в единстве с прошлым и бросает себя в будущее. Я есть, пока непрерывно продолжаюсь во времени. 2. «Я» исходящее. Способность выйти из непосредственности переживания и отнестись к себе как к объекту. В этом модусе «Я» есть одновременно видящий и видимое. 3. «Я» явленное. Образ себя, обретший определенность во времени и представший перед сознанием. Если исходящее есть акт обращения к себе, то явленное есть то, что в этом обращении становится зримым.

Все три модуса даны в настоящем. Человек переживает себя, обращается к себе и узнает себя в уже осуществленном, оставаясь открытым собственному становлению. Так складывается темпоральное единство: прошлое как осуществленное, настоящее как переживаемое, будущее как возможное. Где же пребывает целостность триединого «Я» и где исток наших мыслей и чувств? Целостность не имеет места. Она есть сам акт удержания, а ее исток в самом движении. Куда направлено это движение? Его предмет не вещь. Им не может быть ни живой поток переживания, ни застывший образ себя. Оно направлено к нашему собственному еще-не-бытию, к себе возможному. И это возможное отступает на шаг при каждой попытке его схватить. Мы обретаем себя, удерживая в себе мир. Мир требует быть осмысленным через нас, и только удерживая его как единое, мы впервые удерживаем и себя. Субъект этого движения — «Я» удерживающее. Его горизонт — «Я» возможное. Между ними совершается наше становление, никогда не завершенное для понимания, но всегда открытое бытию.

Но удержать ускальзающий мир нам не дано, и в предстоящем заключено нечто иррациональное, что в живом акте созерцания животворящим началом красоты собирает разорванные части души. Это путь спасения и свободы, исход нашего темпорального горизонта: инверсия исходящего бытия в автономную область энергийного становления субъективной длительности. Метафизическая природа любви в преодолении границ самости, в выхождении из себя…

Этот путь собирания и есть путь христианства. Он осуществляется от античного единства бытия и мышления к диалектическому их противопоставлению. Произошел переход от понимания объективного предела дыхания, предела всех формообразований — к Логосу, предельному дыханию живого смысла, явившему новое тождество бытия и мышления. Это был поворот истории, инверсия сознания, стремящегося вырваться за пределы ограничивающего его пространства, перенос объекта полного воплощения личности за горизонт всех предельных интуиций — в трансцендентную область, открывающуюся в изреченном Слове, слагающемся в Новый Завет: в неизреченную область Триединого Начала. Таково веление эпохи, таков был зов Времени, таково было воление и выбор человека. Новое духовное пространство в очищающем значении высокого страдания раскрыло непрерывную возможность и опору субстанциального утверждения человека в вечности.

Осознанная свобода длительности — «я есмь» — привела к новому пониманию человеческого существа как энергийного проявления цельной личности в ее субстанции.  Сознание в акте полагания своего внутреннего бытия раскрыло область предельных мироощущений в чуде Боговоплощения, явившем всеединую личность преображающегося человечества, и в этом свершении приняло и отразило в себе триединый образ Абсолюта — Изначальную и Немыслимую Троичность. Момент исторической инверсии воплотил опору лицезрения триады темпоральных потоков сознания в пределе всякой возможной полноты и цельности первообраза — в инобытийном Абсолюте Божественной Троицы. «Преобразуйтесь обновлением ума вашего», — говорил апостол Павел в Послании к Римлянам.

Гегель писал: «Из этого явствует, что двойное отрицание — меня как конечного и бесконечного по отношению ко мне — коренится в самом «я» и есть лишь, с одной стороны, раздвоение во мне определения, что я — негативное, с другой — и негативное определено как другое по отношению ко мне. Это второе определение также принадлежит мне, и таким образом обнаруживаются различные направления — одно в мою сторону, другое во мне, причем это другое также относится ко мне. Моя направленность на потустороннее и моя конечность суть определения во мне; я остаюсь в них у самого себя, тем самым, следовательно, «я» стало аффирмативным для самого себя, и это составляет другую сторону данной точки зрения. Моя аффирмативность находит свое выражение: «я есмь». Это и есть нечто отличное от моей конечности и снятие моей конечности» [1, т. 1, с. 344].

Богоявление явило Троицу. Истинная любовь есть исход из эмпирического в новую действительность, где наша троичность — по образу Первообраза: пребывающее — Отца, исходящее — Духа, явленное — Христа.

«Завершение по духу означает именно субъективность, которая бесконечно полагает себя в нечто внешнее и возвращается к себе из абсолютной противоположности, из явления, доведенного до самой крайней формы, — это бесконечное «есть». Это «есть» стирает всякий след опосредования, оно — последняя вершина, последняя световая точка, которая привносится… Это завершение реальности до непосредственной единичности есть прекраснейшая точка христианской религии, и абсолютное просветление конечности становится в ней созерцанием» [Ibid. Т. 2. С. 277-278].

Предельный полюс «прекраснейшей точки» — изначальное «да будет…». В нем являет себя вневременное таинство, объемлющее все времена: животворящее начало духа и исток всех его инфлексий. То, что в философии, рискнем предположить, именуется диалектическим мгновением, в христианстве созерцается как Дух Живаго.

Построение каркаса христианского догмата раскрывает направленности умоначертания Восточного и Западного сознания. Дискуссия об исхождении Святого Духа разделяет христианство на две полярные ветви.

Сияющая простота Спаса и умиротворенность Богоматери — с одной стороны, крестные муки Христа и чувственная красота Девы Марии — с другой. Мягкая благообразность и суровое мужество, смиренномудрая умаленность и героическая целеустремленность, созерцательное безмолвие и требующая осуществления воля. На одной стезе подвизалась Восточная душа — золотом церковных куполов, колокольными звонницами, знаменным распевом, благообразием иконостаса в красоте церковной. Другую стезю приняла и осознала Западная — сладостным хоральным напевом в полете готических храмов, чувственной глубиной живописных полотен, торжественным гулом колоколов, механическим боем башенных часов. Одно мироощущение восходит к многокорневому основанию субстанции греческого языка, другое — к актуальной выраженности латинской речи. Мартин Хайдеггер заметил, что западное сознание до сих пор находится под влиянием того факта, что греческая «энтелехия» стала переводиться как «актуальность», «энергия» римлян, а бытие стало выводиться из воли.

В западном христианстве Святой Дух исходит как от Отца Небесного, так и от Сына. Как исходящее основание, божественное начало принимает интенциональные потоки молитвенного сознания и направляет их к удаляющейся вершине первообраза. У Августина Блаженного Святой Дух именуется волей и Единящей Любовью. Направленность этого умоначертания отражена в вертикальных порывах готических храмов, в центральной перспективе сходящихся бесконечных линий, в научных изысканиях эпохи с давним преобладанием астрономии, механики и оптики. Теология и механицизм, опираясь друг на друга и беспрестанно споря между собой, удержали классическую Европу вблизи ее истоков.

В восточном христианстве Святой Дух — исходящее, Иисус Христос — явленное основания Отца Небесного, нисходящим откровением события Богоявления объемлющие вершину созерцательной мысли, направляя молитвенные взоры к инобытийному основанию Отца Небесного. Это духовное видение Божественной Троицы раскрывает композиция «Троицы» Андрея Рублева и икона «Преображения» из Спасо-Преображенского собора в Переславле-Залесском. В гармонически покоящейся архитектуре православного храма пространство святых ликов разворачивается по направлению к зрителю. А. Лосев по этому поводу писал: «Это и понятно, раз иконопись была продуктом мироощущения, построенного на утверждении развертывающегося в своем инобытии откровения» [2, с. 95].


Динамико-энергийное понимание Троичности в равночестности Лиц лежит в полноте откровения христианского древа веры. Как говорил Григорий Палама: «Нет сущности без энергии». Пути стяжания откровения раскрывались в глубинах Восточного и Западного сознания сообразно их мироощущению на всем протяжении их тысячелетнего ветвления, определяя глубины свершающихся исторических событий.

Сказать о событии — значит сказать о языке. Все, что следует сказать о языке, — это сказать о бытии и мышлении. Правильно помыслить, правильно изложить — означает слагать живой образ помысленного в обособленный логос противополагаемого бытия, вновь измышляющий себя в бытие. Помысленное однажды дает возможность развернуться вновь всему помысленному, коль скоро оно, будучи любезно сознанию, не исчерпает всю меру его глубины. Возможность помысленного предстает в языковых корнях и осваивается живой длительностью сознания. Длительность, которая сама однажды слагается в язык, — ландшафт свершающегося события, представляющего пред собой сущность своего представления, рождая бытие слова — предстоящую направленность предлежащего бытия: взаимообусловленность бытия длительности и бытия изреченного слова — всегда в новой длительности представляющего сознания. Из всего сказанного следует, что бытие слова необходимо выводится из его собирающего бытия. Взаимообусловленность бытия и слова укладывается в противопоставленность человеческого существа в темпоральной глубине его умоначертания и свободы. Динамическая избыточность высокого содержания последней — это дополнительное измерение преображения. Мир меняется в исходящей длительности представления: от уравнения в вероятностном представлении, задающего меру наблюдения, до свободы изошедшей инверсии мышления в осознанную им длительность свободы становления. Таков путь восхождения живого представления…

В русском языке слово «святой» однокоренное слову «свет», в английском holy — слову whole — «целый»; это отражает слагаемую языком природу целого как святости. Святая все-единность — all-oneness — полагается свободой уединенности — aloneness — в умаленной тишине нашего длящегося изумления.

Литература

Гегель “Философия религии” М., 1976.
А.Лосев “Диалектика мифа”, М., 1991.