Что было - то было

Что было — то было
Да, столько времени прошло — почти вся жизнь. Так что наберитесь терпения, начну по порядку.

После моего отчисления прошло месяца два, и местный батюшка Сергий принял меня в алтарники. Параллельно с этим послушанием мне помогли найти работу художника-оформителя. Но годы были, сами понимаете, какие: предприятия закрывались, люди метались в поисках заработка. Стала подавать признаки скорого закрытия и моя птицефабрика — пришлось оттуда уходить.

Через год попробовал восстановиться в «Мухе». Приехал, привёз свои работы — и нарвался в деканате на преподавателя, который был куратором нашей группы, пока меня не было. Потом узнал: одногруппники, расстроившись уходом Бориса Ивановича Роенко, возмутились сменой куратора, подняли шум, написали петицию — верните нам полюбившегося Бориса Ивановича… Вот я и нарвался, волею судеб, во время попытки восстановления — на того самого преподавателя, которым его сменили. Удивительно, но Б. И. Роенко нашей группе вернули. А меня, её старосту, не восстановили. Пришлось возвращаться домой.

Вскоре послушание в церкви стало приносить плоды — и не только духовные. Было несколько попыток организовать воскресную школу. Отец настоятель относился к этому равнодушно и сказал: «Хочешь — организуй!» Вот и пришлось потрудиться.

А потом пришёл запрос из городской общеобразовательной школы — от директора нашему батюшке: не найдётся ли более или менее просвещённого в Законе Божием православного человека? Директором на тот момент овладела, прямо скажем, авантюрная идея — организовать на базе средней школы частный лицей. Конечно, серьёзно к этому никто не относился, да и сама директриса, Вера Александровна Неверова, пожалуй, в успех своего предприятия до конца не верила. Всё воспринималось как большой эксперимент.

Мотивом для введения в программу уроков «Закона Божия» послужило, увы, не трепетное религиозное чувство, а история с бывшим учащимся этой школы. Её выпускник, имея прекрасные данные и учась в престижном московском вузе, вдруг всё и всех оставил и уехал на Тибет, где и принял буддийское монашество. Но и это прагматичное решение Господь направил для всеобщей пользы — и в первую очередь для самой учредительницы лицея.

Хотя тогда все её начинания и вправду походили на какую-то авантюру, но тем не менее со всего района приглашались преподаватели — и по возможности лучшие. Лицей обещался быть платным, соответственно и зарплаты у педагогов должны были быть в разы больше. Особо уговаривать никого не приходилось: люди быстро всё понимали. Вот и меня батюшка отправил, не задумываясь. Мне же и отказаться было нельзя — как от послушания откажешься?

Правда, страшно было, аж жуть! С моим заиканием и отсутствием педагогического образования. А самое главное — страх от мысли: принесёт ли пользу такое учительство или, наоборот, отпугнёт детей от веры. Вот так, думая и сокрушаясь, я шагал на свой первый урок и молился, роняя слёзы, чтобы Господь Сам управил и не оставил меня на поругание и посмешище врагам.

Урок прошёл успешно! К моей радости, а ещё больше к удивлению. Многие в этом классе стали проникаться верой. Забегая вперёд, скажу: выпускники этого класса, поступив и окончив Морскую академию им. Ушакова, нашли меня, сельского батюшку, и стали пономарями моего приходского храма. А директриса Вера Александровна уже давно как моя кума и прихожанка.

Так вот я и преподавал чуть больше десяти лет. Вёл уроки, факультативы, водил детей в походы по местным горам. А тем временем нашему священнику требовался второй батюшка, и он, само собой, настоятельно намекал мне на принятие сана. От чего я, конечно, отказывался, осознавая, что моё питерское прошлое далеко не белое и пушистое.

А в 1999 году встретил свою Татьяну и обвенчался. Через годик, как заведено, родилась маленькая Мария. А ещё через год благочинный уже в более настоятельной манере стал склонять к принятию сана. Вот я и уступил. Долго каялся, ездил по старцам. Наконец мне было сказано: не оставляй самого бедного и малого прихода, пребывай на нём.

Приход и в самом деле был довольно скромным. Не скажу, что в основном или процентов столько-то… Нет. Это были местные бабушки, бывшие колхозные работницы, всю жизнь отдавшие строительству «светлого будущего», ныне же почти все одинокие пенсионерки, чьи дети уже давно живут или в Греции, или в курортных городах Причерноморья, лишь изредка навещающие их по выходным или большим праздникам.

Храмом оказалась бывшая кухня давно закрывшегося детского садика — одноэтажное здание с большими окнами и низким потолком. На серой шиферной крыше священником, служившим здесь до меня, был водружён железный крашеный крест, сильно напоминающий могильный. В храме — три потолочных светильника да пара тусклых бра вдоль стен. Он, как и положено, делился на три помещения: притвор, место для собрания молящихся и алтарь, отделённый деревянной одноярусной перегородкой. Здание отапливалось дровами и углём. За притвором, с отдельным входом, находилась котельная с тяжёлой металлической «буржуйкой», сваренной местными умельцами.

Это был старый храм, обжитый и подготовленный любовью и стараниями старушек с 1993 по 2011 год. Это уже потом начинались хлопоты о возведении нового храма. И в то, что он когда-либо будет построен, тоже мало кто верил. Но тем не менее церковь стоит, и в ней идут службы. Что уже продолжается 24 года.

Что ещё можно сказать? Много раз ездил в Псково-Печерский монастырь, нёс послушания у о. Зенона, учился иконописи. Пишу иконы и сейчас. Вот такое моё нехитрое прошлое.

О! Расскажу вам ещё одну историю.

Приехал я однажды к своему другу в Печоры. Жил он в трёх километрах от монастыря, в деревне Пачковка. Деревня маленькая, на несколько дворов, да и название своё имела благодаря речке, протекающей через неё. Мой друг Лёша занимался по тому времени устройством ювелирной мастерской при обители. Руководил этим процессом о. Зенон — знаменитый на всю Россию иконописец. Вот я и пошёл к о. Зенону на послушание. Тёр краски, читал книги в его мастерской, но по большей части просто смотрел картинки. У него, помню, в прихожей стоял огромный самовар; иногда мы пили чай с баранками.

Так вот, пробыл я там больше месяца и не заметил, как поиздержался. Деньги, с которыми приехал, закончились. А мне ещё ехать обратно — и не куда-нибудь в Питер, а на Кубань. В общем, что делать?! Обращаюсь к другу: «Лёша, у меня деньги закончились!» А самому стыдно: получается, я как бы у него клянчу. Он и говорит:

— Заработай!

— А как? — думаю.

Работу искать — кто же меня возьмёт на такой короткий срок? Подумал и загрустил. А он говорит, так улыбаясь:

— Да вон у тебя под ногами куча разной глины, какая хочешь. Есть и белая, и красная, и рыжая, и даже синяя. Лепи что пожелаешь, продашь туристам — и всё будет прекрасно. Не переживай, уедешь!

Взял я вёдрышко, лопатку и пошёл по окрестностям собирать глину. А сам думаю: что же лепить-то? Может, лампадки для святых углов или масляные светильники, как у древних христиан? Пока думал и решал, собрал полное ведро. Принёс и поделился соображениями с другом Алексеем. Лёше моя идея понравилась:

— Может, даже и монастырские чего-нибудь купят.

Да, пока я бродил в поисках глины, начался дождь — для первых чисел сентября дело обычное, — но я промок до нитки и после заболел. Вот и пришлось мне заниматься задуманным хворым. К делу подошёл серьёзно. У о. Зенона отыскал образцы древних светильников и раннехристианские орнаменты. Зарисовал для себя и приступил к работе. Что-то воплотил по образцу — что называется, реконструировал, — что-то придумывал сам.

Мой друг, видя, с каким увлечением я принялся за работу, и сам не выдержал: сел рядом и тоже стал лепить — и лампадки, и ладанки. Потом отыскал из своих абрамцевских запасов глазурь, и мы стали после просушки покрывать изделия. Их оказалось на удивление много. Полная посылочная коробка. Нашлась и муфельная печь в ювелирной мастерской, в монастырской башне.

В общем, Алексей как в воду глядел: раскупили всё. Пришлось даже некоторые вещи оставить себе на память… Денег хватило не только на обратный путь, но и на еду по дороге…

Дорогой друг!.. Подумал и решил ещё рассказать о следующей связке событий, которые произошли со мною после отчисления.

После всех перипетий, когда я уже находился дома и исполнял послушание пономаря в алтаре местного храма, к нашему приходу прибилась одна семья. Они были беженцы от гражданской войны, происходившей тогда в Сухуми. Ты, наверное, помнишь то время, когда Абхазия воевала с Грузией, не желавшей потерять последнюю. Семья была русской.

Наш настоятель находился в состоянии поиска второго батюшки. Я был не женат, а прибывший с семьёй мужчина сразу подпал под интерес местного отца. «Ну вот и кандидат», — сразу смекнул я и выдохнул. Потому что испытывал постоянное давление со стороны священника, покровительствующего мне: то он начинал подыскивать мне срочно невесту, то просто подкусывал, подталкивая меня на её самостоятельные поиски.

Как оказалось, мужчина, а звали его Александр, раньше пел в церковном хоре центрального Сухумского собора. И, как ожидалось, вскоре был рукоположен во диаконы, а потом и во священники нашим Екатеринодарским и Кубанским архиереем — конечно, не без активного участия нашего местного бати.

Прошло года два, и на Кубани стали популярны православные детские оздоровительные лагеря. Благо наше пионерское прошлое оставило на побережье массу стационарных детских баз отдыха, ищущих способ выжить. Одну из таких баз и взяла под своё крыло Екатеринодарская епархия, препровождая туда большие группы разновозрастных детей — набиравшихся из семей священников и прихожан — в сопровождении батюшек. Отцы ехали с неохотой, потому что надо было оставлять свои приходы и службы на них в течение целого месяца. Но с архиереем не поспоришь, и те, установив дежурства по благочиниям епархии, старательно исполняли указ Владыки.

Очередь дошла и до нашего храма, и отец настоятель направил туда своего второго священника. Вот только группы оказались две. Одна — группа инвалидов с их родителями. Вторая — дети из детского дома станицы Старокорсунской вместе со своими воспитателями. Батюшка отец Александр возопил о помощи, ибо никак не мог разделиться и на тех, и на других. Вот наш благочинный и направил меня в место детского «отдыха» — как вспомоществующую единицу для своего напарника. Кстати говоря, после нашего заезда я на месяц потерял его из виду. Мне как раз эти сироты и достались…

Всего их оказалось около ста человек, не считая воспитателей и педагогов. Замначальника лагеря, похожий на массовика-затейника, сразу сообщил, что несколько месяцев назад детдомовцы так же окормлялись в молодёжном лагере, но только тот принадлежал протестантам. И поставил задачу: в конце смены всех подопечных сделать православными. Может, он и пошутил, но я принял его слова всерьёз и старался изо всех сил.

Утро начиналось всегда с молитвы — и это правило читалось мною вслух. После все шли на зарядку, а потом на завтрак, где перед едой и после еды тоже звучала молитва. Затем начинался духовный час и занятия с воспитателями. Вначале ваш покорный слуга проводил урок Закона Божия в одном классе и, проведя его, переходил к другому, оставляя слушавших деток преподавателям, которые старались донести уже светские предметы из школьной программы. Я же шёл к следующему классу и снова нёс им слово Божьего закона. И так, переходя от класса к классу, касался всех ушей и детских сердец уроками, к которым и был призван. И так, дорогой читатель, все группы по очереди.

Это дело продолжалось до самого обеда, после чего все шли радовать желудки — естественно, после прочтённой мною молитвы. Далее, как водится, «тихий час», а после него — море. Затем спортивные игры (с ними приехал их физрук), и после ужин до молитв «На сон грядущий». Так и проходили дни.

Только вот ещё одна немаловажная деталь: между всеми этими занятиями я не замолкал, а всё рассказывал и рассказывал — то истории из жизни святых, то удивительные рассказы, которые сам слышал от верующих и был ими поражён, так что мог без труда пересказать их детям. Можно догадаться, что я ни на минуту не оставался один: даже передвигаясь в столовую, или по территории лагеря, или на море, на обеих моих руках гирляндами висели дети, и уста мои не затворялись, а всё время что-то вещали.

Однажды нас повезли по святым местам, и в одном таком месте выяснилось, что некоторые дети не крещены. Крестить их собирался мой соратник о. Александр, тот самый молодой иерей, но становиться крёстным родителем он не пожелал. Поэтому в приказном порядке крёстным папой сделал меня. Вот тут я и вспомнил свои питерские параллели: только там было трое сирот, а здесь крестников обещало быть около сорока… Пути Господни неисповедимы.

Смена закончилась, все возвращались восвояси, уверяя меня и обещая, что от веры православной теперь ни-ни. А потом я, по внушению моего благочинного, поехал учиться в Армавирский православно-социальный институт. Четыре года заочного обучения снаряжали меня по два раза за семестр в дорогу, а та как раз проходила мимо станицы Старокорсунской, куда я всенепременно заглядывал — ко всеобщей детской радости. С некоторыми детками, которые уже и сами стали родителями, ведём переписку и по сей день.

Есть такие люди, встречи с которыми нам необходимы априори, но к которым мы совсем не готовы. Просто ещё сырые.

Помню, приехали мы как-то в Псково-Печерский монастырь. Будущий о. Максим, я, грешный, и ещё пара мухинцев — уже и не помню. По счастью, попали на беседу к о. Иоанну Крестьянкину. Так он нам слова не дал вставить: чего-то говорил, говорил — о художниках, о красоте и о врождённых уродствах. Мы сидим, такие гаврики, ничего понять не можем… Может, ещё откроется.

До своей женитьбы я старался приезжать в Печоры — даже уже будучи преподавателем Закона Божия в лицее. Заскучал по обители и решил ехать. Но тут мелькнула мысль: взять с собой и учеников. На одном из уроков поделился своим решением с ними, и они, конечно, согласились. Сказано — сделано… Беру билеты, объявляю, чтобы собирали чемоданы.

Но тут, словно напасть какая, у одной моей ученицы случается беда. Её отец, давно живущий в другой семье, кончает жизнь самоубийством. Не мне тебе рассказывать о том, как дочери привязаны к своим отцам. Девочка уже старшеклассница и из занятий по Закону Божию знала: Церковь за самоубийц не молится. В этом и была трагедия. Её мать уже давно жила с другим мужчиной и к двум детям от первого брака родила ещё дочь.

Так вот, она вдруг приехала ко мне на квартиру с Ксенией — а ученицу звали Ксения, — берёт её за плечи и говорит: «Петрович, вези её куда хочешь!» — и толкает в мою сторону: «Ну это ж невозможно: плачет все дни напролёт!» Вот, думаю, и причина ехать подоспела. Может, монастырь поможет прийти в себя.

Всё это было в коридоре прихожей; на звуки разговоров вышла моя мама и чуть в обморок не упала. Я же молодой, холостой — опасный возраст, 27 лет. Пришлось с мамой объясняться.

Ехать собирались четверо: Ксюша с подругой Леной и два их одноклассника — Лёшка и Виктор. Но в последний день мальчишек не отпускают родители, подругу Елену тоже, по какой-то причине. Остаюсь я и Ксения, и три пустых билета. Но тут, как из ниоткуда, появляется ещё одна ученица, уже из воскресной школы, и уговаривает взять её с собой. Брать не очень хотелось — слишком разные с Ксенией, — но думаю: всё ведь не зря. Поехали.

Вначале прибыли поездом в Питер. Там переночевали у брата и наутро двинулись в Печоры. Приключений было множество… Испытаний, искушений, но под конец и утешений. Пробыли мы там больше месяца. Я нёс послушания на хоздворе, от о. Зенона ушёл. А девчат устроили в пошивочной. Ходили на службы, питались в монастыре.

Хотели встретиться с о. Иоанном К. — я написал ему письмо. Он назначил встречу, но вместо себя отправил келейницу. Вот она-то и передала Ксении слова утешения и машинописный канон за самочинно лишивших себя жизни, чтомый келейно. А потом через пару дней, как-то с оказией, попали и к о. Николаю Гурьянову. Но он больше обращался ко всем, Ксении же подтвердил то, что до этого говорил и о. Иоанн.

После возвращения с Псковского озера хозяйка, у которой мы проживали, — довольно молодая православная эмансипированная женщина, писатель, поэт и журналист, — убедительно попросила нас освободить занимаемую жилплощадь. Так за неделю до отъезда мы оказались на улице.

Идём, бредём со своими чемоданами, я бурчу, что православные перевелись. Вдруг смотрим: чёрный силуэт в калитке стоит прямо напротив нас. Подходим — старенькая монахиня смотрит на нас с такою теплотой, что я сразу ей и выложил наши чаяния и надежды. Она оказалась сестрою из Пюхтицкой женской обители, что лежит в Эстонской земле, но к преклонному возрасту решила перебраться в Печоры — так давно полюбила эту обитель. Пожалела нас и показала дом, где живёт, по её словам, верная православная христианка, брат которой подвизается на Святой горе Афон.

Вот мы и пошли и попали в такое чудесное место. Мы же с Кубани. Работы не боимся. Первым делом починили колодец, потом с девчонками выкопали ей картошку. Всё в один день. Зато потом, вечерком за чашкой чая, и беседы, и рассказы… Так радостно. Словом, утешил Господь.

Обратно ехали тоже через Питер. Там заглянули к моему духовному отцу о. Василию Ермакову, настоятелю храма преп. Серафима, что на Серафимовском кладбище. Отец Василий имел дар прозорливости — об этом многие знали или догадывались. И тогда он был серьёзен, говорил о грядущих испытаниях России, о войнах — в начале с Украиной, а потом и ядерной, которая коснётся всех.

Тут вдруг Тонька, которая с воскресной школы, спрашивает:

— Неужели доживём до этой напасти?

— Ты не доживёшь, — отвечает батюшка.

— Умру или погибну? — не унимается Тонька.

— Умрёшь от рака в 40 лет, да ты и сама об этом знаешь.

Мы тогда были молодые. Когда приехали в Крымск, снова закрутилась карусель жизни. Ксения стала готовиться к поступлению в вуз, Антонину взяли петь на хоры, а я ещё долго преподавал в лицее. Водил детей в походы по местным горам и в сторону моря…

Прошло пару лет. Ксюша поступила в Медицинскую академию, Тонька вышла замуж за пономаря и звонаря Виктора Корнилова, родила троих детей: двух парней и девочку. А ещё через несколько лет меня рукоположили. С моей супругой я познакомился в церкви. Она тоже поёт, регентует. Антонина стала её подругой; много лет они вместе пели на клиросе храма в честь Казанской иконы Божией Матери города Крымска, ездили на погребения в качестве певчих с местными священниками. А в 42 года Антонина умерла от рака, в начале Пасхальной седмицы, как и говорил о. Василий. Отпевали её всем приходом, пасхальным чином. Вот такая вот, ещё одна история…

Сегодняшний день точно не прошёл зря.

Прибыли мы в Свято-Андреевский храм г. Геленджика на поздравление нашего Владыки. Конечно, как это часто бывает после решения подстраховаться, на всякий случай, приехали за полчаса до начала Великой вечерни и, как следствие, болтались без дела по территории храма. Сходили вначале всей дружной компанией после утомительной дороги в уборную, потом зашли в прихрамовую кофейню — заказать чай или кофе с кексами или сырниками. Посидели там изрядно… Пообщались и наконец выдвинулись в храм.

В церкви ждали недолго… Как-то вдруг затрезвонили колокола, забегали ответственные, духовные лица, расставляя нас рядами для встречи нашего архиерея. С его прибытием началась пасхальная служба понедельника Светлой седмицы… Невероятно возвышенная и торжественная… Вся — сплошное пение… После входа на «Господи, воззвах…» началось награждение иерейскими наградами. В эту Пасху награждаемых было на удивление много. Все — весь храм и духовенство — дружно пели «Аксиос» — в переводе «Достоин» — после каждого награждения… И не заметили, как служба подошла к своему завершению.

По окончании Владыка пригласил духовенство в актовый зал для поздравления… По дороге (а я не торопился) и, так получилось, шёл одним из последних к месту приглашения, встретил двух девочек-подростков, спросивших меня о Владыке:

— Можно ли им его поздравить и скоро ли он выйдет?

Я ответствовал, что, по-видимому, не скоро, ибо поздравления только начинаются. Они обе купно вздохнули и смиренно отошли… А мы спустились в зал с уже накрытыми всякими яствами столами и разобрались вдоль столов. Я оказался не у дел… Отцов набралось немало. Они сгрудились довольно плотно, так что влезать в их ряды, мне показалось, было бы неучтиво. Ну, думаю, и хорошо: я ведь вчера пострадал от переедания, а значит, правильно было бы сегодня воздержаться.

Владыка поднимал тосты, все пели многолетия, а я, прячась за спинами отцов, жевал бутерброды. После очередного тоста краем глаза увидел торопящихся священников, которые по одному выходили из аудитории, и им на выходе назначенные для этого женщины выдавали пасхальные подарки. Ну, думаю, раз я здесь не ради насыщения, то было бы незазорно и мне уйти пораньше и посидеть, дожидаясь братьев-сослужителей, в нашем минивэне. Подумал и направился к выходу.

Там, получив известный подарок от назначенных служительниц и выйдя на свежий воздух, вновь увидел двух девочек, которые, заприметив меня, обрадовались и подошли с вопросом:

— А можно ли мы вам прочтём наши стихи?

— Для тренировки? — спрашиваю.

— Да! — отвечают девчонки.

— Ну, тогда рассказывайте!

И те действительно начинают рассказывать заученные где-то в воскресной школе пасхальные, приветственные стихи. Старательно и напряжённо. Будто на экзамене. Я даже перестал видеть их потрёпанный вид, поношенные куртки и дырявые на коленках белые колготки. После этой демонстрации христианской, детской, пасхальной любви захотелось их чем-то поощрить. В таких моментах, подсказывал опыт, долго рассуждать нельзя, и я после благословения отдал им подарок Владыки: им он пригодится больше, чем мне. Радость их и удивление после такого жеста с моей стороны всколыхнули и мою душу.

Они отошли к ближайшей лавочке делить добычу, а я двинулся вверх по каменным ступеням, направляясь к своему автобусу. По пути ко мне навстречу выбежали две женщины с просьбой о благословении и как-то подозрительно радостно благодаря меня:

— Спаси Господи, батюшка, что вы подарили детям свой подарок!

— А вы что, всё видели?

— Ага! — ответили они, улыбаясь.

Погрозив им в шутку указательным пальцем, мне пришлось быстро удалиться. Дальше всё шло своим чередом. Обратная дорога, разговоры ни о чём. И наконец — дом, милый дом. Вот так и прошёл этот день. Думаю, всё же не напрасно!..