Разбой

РАЗБОЙ

— Стой! Пропойца, паразит! — кричала женщина, и голос её рвался, как тряпица на ветру.
— Уйди, нос расшибу! — отвечал мужской запальчивый голос, и в нём уже не было ни шутки, ни бравады — только злость, острая, как лезвие.

Раздавались тупые удары, крики, вопли. Мальчишки, любители всяких интересных приключений, впереди всех прилипли к окну, будто хотели заглянуть за край жизни — туда, где кончается игра и начинается беда.

— Убьёшь, собака! — сдавленным голосом кричала женщина, доведённая до истерики.
Посыпались стёкла. В окне обозначилась физиономия Коленьки Засыпкина — с топором в руках. Он был низенького роста, худ, в чём душа теплится. По-детски наивный, с покорным взглядом. Ходил он всегда медленно, сгорбившись, опустив руки вниз. Увидев много зевак, он вдруг оживился, будто толпа дала ему силу, которой не хватало дома.

Кто-то из мужиков крикнул:
— Валяй, Колька, коль сердце горит!

И Колька будто поверил этим словам.

В сенях послышался топот, отворилась дверь, и из тёмного коридора, всхлипывая, размахивая руками, выбежала его жена Райка — бледная, сухая, с синяком под глазом.
— Убивают, спасите, люди добрые! — крикнула она, и этот крик повис в воздухе, как оборванная струна.

— Ах, дьявол, что натворил! — раздалось в толпе зевак.
Публика окружила потерпевшую, будто хотела заслонить её от беды, но вышло наоборот — они только теснее прижали её к этой беде, как к холодной стене.

— Вот что сделал негодяй недоношенный, ни дна бы ему ни покрышки! — вытирая лицо от слёз, кричала испуганная Райка.
— Вот тебе и тихоня, — сказала Манька, сестра Колькина, хватаясь руками за лицо Райки, прикладывая платок к ушибленному месту.
— В тихом омуте черти водятся! — вторили в толпе, где наперебой обсуждали событие, смакуя каждую деталь, как горькое лакомство.

Снова раздавались тяжёлые удары топором, трещали рамы, звенели стёкла.
— Ух, как он саданул! — сказал мужской голос восторженно, будто смотрел не на разрушение, а на подвиг.
Вместо окон зияли чёрные дыры, через которые носился тёплый летний ветерок, словно издеваясь над тем, что внутри всё рушилось. Изба была опустошена, эхо разносилось по пустотам, и казалось, что дом сам стонет от боли.

Публика стала потихоньку расходиться, оставляя после себя ощущение чего-то грязного, липкого, как осевшая пыль.
— Однако ловко он поработал, на славу! — сказал кто-то из мужиков, толпившись кучкой у забора.
— По случаю праздничка подарочек Райке преподнёс! — мужик, очень довольный сказанным, заржал, как жеребец, и этот смех прозвучал особенно жутко рядом с разбитым домом.

Взъерошенный мальчик заглянул в избу.
— Сидит! — сказал он, стремглав отбежав от окна.
У Райки был разбит нос. Кровь текла, пачкая платок.
— Кровь-то течёт, на вот, возьми платок, — проронила Манька, доставая ещё раз платок из кармана.
Райка мельком глянула на неё:
— Чуть не убил брательник-то твой!
— Ах ты, господи! — сказала Манька, делая горькую гримасу. — Откуда у него такая свирепость-то взялась? Он, когда трезвый, мухи не обидит! Пойду к нему, к этому мерзавцу, успокою. Ему сейчас тяжело и стыдно перед народом.
— Убьёт ведь, Райка, не ходи, Христа ради! — сказала Манька, вытирая заплаканные глаза.

На дворе стало душно, вечерело. Из окон пахло сыростью, послышался шум репродуктора, и этот обычный звук вдруг показался чужим, неуместным, как весёлая песня на поминках. Из-за косяка показалась испитая физиономия Коленьки. Он прижался к стене и вроде дрожал от холода, хотя вечер был тёплый.
— Кто тут? — послышался его подавленный голос, тихий, почти детский.

В окне показалась Райка. Она покорно подходила к нему, будто не к мужу, а к раненому зверю, которого боялась спугнуть.

Ранним утром во дворе послышался стук топора, шум пилы. Люди проходили мимо двора, охали, поднимая руки вверх, очень жалели Райку. Коленька сызмальства любил работать — усердно, неторопясь, с расстановкой.
— Домой бы шла да не мешала мне, а то ведь нехорошо: изба с пустыми зенками стоит, засмеёт народ-то, — сказал он ей, поправляя рубанком брусок.

Весь мокрый, засучив рукава на сухих слабых руках, он махал руками так ловко, что позавидовал бы другой. Приподнял узкие плечи, маленькими прищуренными глазами смотрел пристально на раму.
— Ну вот и получилась, стало быть, осталось покрасить, — он потёр ладони и, довольный, достал папироску, закурил.

— А ты бы, Коленька, отдохнул, поел, — сказала Райка, войдя во двор.
— Да будет тебе, — ответил Коленька, махая рукой, и снова принялся за работу, будто хотел спрятаться в ней от всего мира.
— А я щи сварила, наваристые, иди похлебай!

Через три дня окна в доме светились празднично, но в отношениях появилась трещина, которую залатать было нельзя — врачей таких нет. Райка сидела на лавке, напевала песню печальную о любви и вспоминала свою молодость, покачиваясь из стороны в сторону, а Коленька виновато смотрел в пол, стараясь заполнить пустоту в отношениях, но не находил слов. Он с блуждающей улыбкой посмотрел на неё.
— Нет, такая жизнь невыносима! — зажмурился, пошарил рукой в кармане. — Скучно. Сходи, купи чекушку! — сказал он, выпуская струйкой дым изо рта и подавая мятую трёшницу.

— Неужто и впрямь тяжело? — сказала Райка, поправляя косынку на голове.
Запел петух, стукнула дверь в сенях.

Шло время. Райка торопливо всё делала, необдуманно, по-простому и на веселе. Пить стала на пару с Коленькой.
— О господи, спилась бабёнка! — говорили односельчане, качая головами, будто сами никогда не знали ни горя, ни слабости.

Часто не ходила на работу, с весёлыми глазами, по-праздничному вела себя. Дом зарос глухой крапивой, в доме был беспорядок. Всё перемешалось: семейные будни и праздники. Спали они крепким сном, пахло перегаром и сыростью в избе. Забытьё Коленьке было по нраву. Открыв глаза утром, когда только румянился рассвет, они проворно, без стыда пели песни. Было весело на душе, на столе стояли порожние стаканы. И так каждый день у них был праздник, некоторые завидовали им, многие осуждали.

Как-то утром январским, шагая по колено в глубоком снегу, бригадир продолжительно кричал, звал их во дворе, потом подошёл к окну, болезненно щурясь на ярком солнце, посмотрел вглубь избы. Необыкновенно странно они сидели за столом, как будто их кто нарочно так посадил — неестественно прямо, будто куклы, которых кто-то выставил напоказ.
— Что-то неладное там, — пробурчал он, ещё раз посмотрев в оконце, и кривыми ногами заковылял назад.

Шапка широко сидела на его крошечной голове, и говорил он протяжно, громко. Все слышали его хорошо с улицы, птицы разлетались в разные стороны от его крика. Но в этот раз его поразила их поза — нарочито смешная, как будто кто-то сыграл с ними злую шутку. Это озадачило его, заставило сердце сжаться от недоброго предчувствия.

Он поднял голову, развернулся, пошёл быстро в сторожку звонить, вызывать милицию. Потом собрал мужиков — все столпились во дворе их дома, стали ждать, перешёптываясь, будто боялись, что тишина ответит им.

Следователь — солидный мужик при галстуке — вышел из машины и быстрым шагом направился к толпе.
— Что случилось? — спросил он, и тут же дал распоряжение вскрывать дверь.

Когда дверь распахнулась, воздух из избы вырвался наружу, как выдох умирающего.
— Как скотину порезали, — сказал мужичок низенького роста, один из сотрудников милиции, который вышел быстро на крыльцо покурить и прийти в себя от увиденного.
Толпа заволновалась, стали нести всякую напраслину. Уже нашлись подозреваемые. Суть да дело — вечерело, народ стал расходиться, унося с собой страх и домыслы.

А дума была у всех одна: кто порешил Коленьку с Райкой?

На следующий день подозреваемого арестовали. Им был Кильде — однорукий пожилой мужик, в прошлом сидел за убийство своей жены, отсидевший свой срок. Орудие убийства не нашли, подозреваемый все обвинения отрицал.

Бригадир Шурка, мужик ушлый, опросил сторожей с конного двора. Те видели ночью в день убийства человека в поле: он шёл в направлении шоссейки быстро и оглядывался по сторонам, судя по всему, на лыжах.

Бригадир стал обследовать территорию двора и обнаружил следы, припорошённые снегом, ведущие к бане. В бане пахло жжёным кирпичом, и пол был в снегу.
«Значит, здесь кто-то был», — подумал бригадир. А за баней он обнаружил лыжню, едва видимую, идущую в поле.
«Значит, убийца какое-то время находился в бане и только под утро двинулся к шоссейке, на рейсовый автобус», — рассуждал он.

— Ну и загогулина! — сказал бригадир и закурил, глядя на следы, которые вели в никуда.

В этот же день он на своих лыжах пошёл по лыжному следу, который и привёл его к шоссейке, где стояла будка кирпичная, припорошённая снегом. Пассажиров не было.
«Где-то здесь он спрятал лыжи», — подумал бригадир и стал обследовать местность. Обошёл вокруг будки, прошёлся в сторону оврага и увидел концы лыж, торчащие из снега.
— Вот они, улики и доказательство, — прошептал он, но в голосе его не было торжества, только усталость.

Ведь убить однорукий мог, но переодеть их в чистую одежду и посадить за стол вряд ли. Здесь был кто-то другой? Но кто?

Он ходил из стороны в сторону и курил, размышляя об этом преступлении. Кто мог совершить это загадочное убийство двух человек с таким зверством? И главное — зачем?

        (Анатолий Котов)