Глава 3. Медальон с веткой терновника

Глава 3. Медальон с веткой терновника

     Фойе Ярославского театра имени Волкова гудело, словно растревоженный улей. Бархат, золото, лепнины, тяжёлый запах дорогих духов и лёгкой театральной пыли – всё это обычно успокаивало Любовь Ивановну. Но сегодня она чувствовала себя здесь чужой.

     Люба машинально поправила выбившуюся из элегантной укладки прядку светлых волос и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле витрины. Бледное лицо, чуть расширенные от постоянного недосыпа серо-голубые глаза. Она выглядела усталой, хотя на ней было любимое изумрудное платье, которое так шло к цвету её глаз.

     – Люб, ты меня вообще слушаешь? – подруга Лариса легонько тронула её за рукав.

     В руках у Ларисы был бокал с недопитым шампанским, а на лице читалось привычное участие.

     – Ты в первом акте смотрела на сцену так, словно видела там привидения.

     – Прости, Ларочка, – Люба вздохнула, отводя взгляд от своего отражения. – Мысли далеко.

     – Опять эта новая коллекция? – Лариса закатила глаза, но беззлобно. – Люба, ты же искусствовед, ты должна уметь оставлять музей на работе. Ты там живёшь последние две недели.

     – Это не просто коллекция, – тихо произнесла Люба, и её голос вдруг зазвучал так напряжённо, что Лариса перестала улыбаться.

     Они отошли чуть в сторону, к массивной мраморной колонне, чтобы не загораживать проход публике. Люба обхватила руками бокал с минеральной водой, словно пытаясь согреть ладони, хотя в зале было нехолодно.

     – Лар, помнишь ту картину из усадьбы Васильевых-Левашовых? «Крепостная крестьянка», конец восемнадцатого века, автор неизвестен.

     – Помню, конечно. Та, что с красивым, утончённым лицом и изящными белыми руками. Потрясающая вещь!

     – Там есть деталь, – Люба говорила быстро, боясь, что её перебьют, или боясь, что сама передумает говорить. – На шее у неё на чёрной бархатной ленте медальон. В каталоге о нём ни слова. Реставраторы даже не обратили внимания, когда чистили полотно. Но я видела его, когда поправляла раму перед развеской.

     Лариса наклонила голову, внимательно глядя на подругу.

     – И что в нём такого? Овальный, с чернёным серебром?

     – Нет, – Люба покачала головой, и в её глазах мелькнул страх. – Он, скорее,  каплевидный. И внутри не портрет и не прядь волос. Там тёмный камень, похожий на застывшую каплю крови. А на оправе, снизу, едва заметная гравировка – ветка терновника с тремя ягодами.

     Лариса нахмурилась:

     – Люб, ну и что? Ты рассмотрела деталь. Глаз у тебя намётанный. Ты же музейный волк!

     – Ты не понимаешь, – прошептала Люба, и по её спине пробежала лёгкая дрожь. – Я не просто рассмотрела его. Я его знаю.

     – В смысле?

     – В прямом смысле, – Люба нервно сглотнула. – Я знаю, что он холодный. Что если провести пальцем по камню, он кажется слегка маслянистым. Я знаю, что застёжка у него тугая, сломанная, и чтобы открыть её, нужно надавить ногтем не на петельку, а вот здесь, сбоку, где есть крошечная вмятина. Я знаю, что внутри он пахнет... старым воском, ладаном и чем-то сладковатым, как подгнившие яблоки.

     Лариса замерла. Бокал в её руке слегка накренился.

     – Люба... ты откуда это можешь знать? Ты же его даже в руки не брала. На картине он написан мелкими мазками. Ты не могла разглядеть вмятину на застёжке.

     – Я и не разглядывала! – почти вскрикнула Люба, но тут же осеклась, оглядевшись.

      Несколько человек посмотрели в их сторону. Она понизила голос до хриплого шепота:

      – Я не видела этого глазами, Лар. Я это вспомнила. Как будто держала его в руках. Как будто носила его на своей шее.

     Лариса поставила бокал на ближайший столик и взяла подругу за локоть. Её пальцы были тёплыми и крепкими.

     – Люб, послушай меня. Ты переутомилась. Эта усадьба, эти портреты, пыль... У тебя просто профессиональная деформация наложилась на усталость. Мозг достраивает детали. Так бывает у художников и реставраторов.

     – А как же сны? – горько усмехнулась Люба. Она подняла глаза на огромную, сияющую хрусталём люстру под потолком, затем перевела взгляд на тяжёлые красные портьеры. – Лар, я же рассказывала тебе. Мне каждую ночь снится пожар.

     Лариса поморщилась:

     – Ну, снится. Нервная система разгружается.

     – Но я вижу не просто огонь, – Люба говорила тихо, но каждое слово падало, как камень. – Я вижу, как горит этот театр. Я чувствую, как плавится вот эта самая лепнина. Я слышу треск деревянных перекрытий и крики. А запах... Лар, я просыпаюсь с запахом гари в носу. И знаешь, что самое страшное?

     – Что? – выдохнула Лариса, невольно поддаваясь гипнотизму её рассказа.

     – Когда я сегодня смотрела на эту крестьянку в музее... на её янтарные, грустные глаза... мне показалось, что она знает, что будет пожар. И что этот медальон – единственное, что уцелело в огне. А потом я пришла сюда, в театр, и поняла...

     – Что поняла, Люб? – Лариса смотрела на неё с тревогой.

     Люба не успела ответить. Пронзительный, требовательный звук третьего звонка разрезал воздух фойе. Публика зашевелилась, устремляясь к дверям зала.

     Люба вздрогнула, словно её окликнули из другого мира. Она посмотрела на подругу, и в её серых глазах теперь читалась глубокая усталость.

     – Я поняла, что эта крестьянка с картины... она не из усадьбы Васильевых, – прошептала Люба, позволяя потоку людей увлечь себя к бархатным дверям. – Она из этого театра. И она ждала, пока я её найду.

     Лариса хотела возразить, сказать что-то рациональное, но, взглянув на профиль подруги, в котором при свете хрустальной люстры ей на секунду почудилось чужое  трагичное лицо, только плотнее сжала её локоть.

     – Иди вперёд, – тихо сказала Лариса, чувствуя, как по шее у неё бегут мурашки. – Я за тобой. Только не отставай.

     Люба кивнула и шагнула в тёмный, пахнущий историей зрительный зал, не подозревая, что запах гари, который она чувствовала во снах, сегодня вечером едва уловимо витал и здесь, среди бархата и золота.