Глава 4. Портрет из пламени

Глава 4. Портрет из пламени

     Свет в зрительном зале погас, и тяжёлый бархатный занавес бесшумно пополз вверх. Начался второй акт.

     Сначала Люба пыталась следить за сюжетом, цеплялась умом за реплики актёров, но голос диктора постепенно уходил куда-то далеко, становясь плоским и неважным. Воздух в зале начал густеть. Стало не просто тепло – стало жарко.

     Люба моргнула, и мягкое кресло под ней словно исчезло. Пол провалился.

     Внезапно она почувствовала под ногами не ковёр, а широкие, скрипучие доски. Над ней не было хрустальной люстры, только закопчённые колосники и чёрная бездна колосниковых кулис. Она стояла на сцене. На ней было тяжёлое, неудобное платье из грубой ткани, а на груди что-то давило, впивалось в кожу – тот самый холодный медальон.

     «Беги!» – крикнул ей кто-то, но звука не было, только немое движение губ.

     Вспышка. Язык пламени лизнул деревянную декорацию, и театр вспыхнул.

     Люба хотела закричать, броситься к рампе, но её ноги приросли к полу. Огонь был не оранжевым, а мертвенно-белым и ослепительно-ярким. Сквозь пелену дыма и марева она видела их.

     Прямо перед ней, закрывая лицо руками, стояла та самая крепостная крестьянка. Её лицо, которое Люба видела на картине, теперь было искажено ужасом, а в сжатом кулаке она держала медальон, который раскалялся докрасна, но не обжигал её руку. Рядом с ней метался молодой мужчина в расшитом серебром камзоле. Его напудренный парик тлел, а красивые черты лица были перекошены немотой. Вокруг них сновали странные фигуры: люди в наполовину готовых театральных костюмах, с нарисованными на лицах гримасами, которые теперь казались масками смерти. Они не горели, они просто растворялись в дыму, словно декорации.

     Жара становилась невыносимой. Люба чувствовала, как плавятся её ресницы, как воздух обжигает лёгкие...

     И вдруг, в одно мгновение, огонь схлынул.

     Декорации дрогнули и поменялись, словно кто-то дёрнул за невидимый шнур. Это был уже не пожар. Это был новый спектакль.

     Запах гари сменился тяжёлым, тошнотворным духом йодоформа, крови и мокрой шерсти. Люба стояла в полутёмном, продуваемом всеми ветрами помещении. Вокруг неё, на нарах и прямо на соломе, лежали люди. Офицеры в грязных, пропитанных кровью мундирах времён Крымской войны. Люба, с памятью искусствоведа, мгновенно считала детали: георгиевские ленты, специфический крой шинелей, тусклый блеск латунных пуговиц. 1853 год. Севастополь или Балаклава.

     Суетились сёстры милосердия. Их белые передники и тёмные платья были забрызганы алой кровью. Одна из них, молодая девушка с бледным лицом и знакомыми глазами, подошла к Любе и сунула ей в руки бинт.

     «Перевязывай», – беззвучно произнесла она.

     Люба опустила глаза. В её руках был не бинт, а тот самый медальон на чёрной бархатной тесёмке. Капля тёмного камня внутри пульсировала, как живое сердце.

     Девушка сестра милосердия вдруг улыбнулась, и от этой улыбки по залу прошёлся огненный ветер. Солома на нарах вспыхнула. Кровь на мундирах офицеров закипела. Огонь вернулся, стремительный и всепоглощающий, накрывая Любу с головой, сжигая госпиталь, сжигая её саму...

     – Люба! Любочка!

     Резкий, пугающий звук. Хлопки. Много хлопков.

     Люба судорожно вдохнула, так резко, что в горле запершило. Она широко открыла глаза.

     Над ней сияла хрустальная люстра. Зрительный зал волковской сцены тонул в свете. Актёры на сцене кланялись, принимая овации.

     – Люб, ты чего? Тебя как будто из воды вытащили, – Лариса тормошила её за плечо, в её глазах читалась неподдельная тревога. – Ты вся мокрая. И дрожишь.

     Люба медленно, с трудом разжала пальцы. Ладони были пусты. Никакого медальона. Никакого бинта. Только холодный пластик подлокотника впился в кожу.

     Она обвела взглядом зал. Золочёные ложи, бархат, спокойные, улыбающиеся лица зрителей, которые вставали, направляясь к гардеробу. Театр был цел. Он не горел.

     – Я... я в порядке, – прохрипела Люба, и её голос был словно чужой.

     Она провела ладонью по лицу, стирая капельки выступившего холодного пота.

     – Просто... закружилась голова. Духота.

     – Я же говорила, надо было остаться дома, – Лариса вздохнула, подавая ей пальто. – Пойдём, одевайся. Такси поймаем, я тебя провожу до двери.

     Люба механически встала. Ноги её не слушались, они казались ватными. Пока они спускались по широкой лестнице в гардероб, она не смотрела на картины и зеркала. Она смотрела под ноги, боясь, что деревянные доски снова провалятся.

     – Лар, – тихо сказала она, когда им подавали их пальто, и свежий прохладный ярославский воздух ударил в лицо, отрезвляя. – Нам надо ехать в музей.

     – В музей? – удивилась Лариса, ловко накидывая кашемировое пальто. – А как же чай, который мы планировали? Ты же хотела просто поспать.

     – Я передумала, – Люба застёгивала пуговицы, и её пальцы всё ещё дрожали.

     Она подняла на подругу свои серо-голубые глаза, в которых теперь не было растерянности. Только твёрдая, пугающая решимость.

    – Мне нужно в музей. Прямо сейчас. Мне нужно ещё раз посмотреть на эту крестьянку.

     Лариса замерла, держа в руке сумочку.

     – Люб, сейчас одиннадцать вечера. Музей закрыт. Охрана не пустит.

     – Пустит, – глухо ответила Люба, толкая тяжёлую дверь театра и выходя на тёмную улицу.