Линия разлома. Глава пятая

«Блокада»

В кабинете чиновника особых поручений на Губернаторской улице пахло  догорающим в камине берёзовым комелем. . На штабной карте Южного Байкала, красная черта  пересекала синюю гладь Байкала от станцией Байкал до Мыса Танхой .

Семён Петрович отошел от карты  держа в руках свежий оттиск «Губернских ведомостей» , скрутил в трубку и бросил их на стол, потом произнес —  Великие  войны выигрываются не тогда, когда гремят орудия. Они выигрываются в минуты вот такой — накрахмаленной, аккуратной тишины. Вы думаете Арданов, японец ищет на Байкале наши батальоны? Нет. Настоящий разведчик ищет чужие глупости. Всякий газетный листок для него — готовое штабное донесение, написанное патриотичным дураком на пользу врагу.

Поручик Арданов стоял у дверей, пристально вглядываясь в суровое лицо Невежина.

— Барон Ясухиро в Петербурге уже проглотил нашу наживку, — продолжал Семён Петрович, мягко опустив бумажный свиток прямо на центр байкальской карты. — Он свято уверен, что сибирский мороз победил русские паровозы, что все работы остановлены, а затея Хилкова рухнула. Но эта иллюзия — тонкое стекло. Стоит иркутскому газетчику в патриотическом умилении напечатать хотя бы одну строчку про забитый в лёд костыль — и Ясухиро очнётся. А очнувшись, он тут же отдаст приказ своим агентам в Иркутске.

Невежин подошёл к Арданову вплотную и посмотрел ему прямо в глаза — холодно, вдумчиво, без тени чиновничьей заносчивости:

— Ваша задача, поручик, — сделать весь Иркутск глухонемым. Возьмите чрезвычайные полномочия, возьмите красный цензурный карандаш и пройдите по всем типографиям города. Заткните рот каждому, у кого есть печатный пресс. Редакторы, наборщики, корреспонденты — все они должны забыть слова «льготный проезд», «рельсы» и «переправа». Пусть пишут о городских ярмарках, о мерах против пьянства, о разведении цитрусовых — о чём угодно, кроме озера. Ослепите их в печати, пока я буду рушить их сеть в Иркутске — твердо произнес Невежин.




Спустя минуту тяжелая дубовая дверь кабинета с глухим стуком закрылась, и поручик Арданов выскочил на морозное крыльцо, где его уже ждали запряженные сани…

Розвальни с хрустом резали слежавшийся, почти каменный снег Большой улицы. Поручик Валериан Арданов глубже уткнулся подбородком в мохнатый воротник тулупа, но мороз — плотный, тридцатиградусный, звенящий — все равно находил щелку, обжигая шею сухой ледяной иглой.

Закат над Ангарой догорал хищным, брусничным пламенем. В этом багровом отсвете Иркутск казался вырезанным из черного дерева: причудливые кружева деревянных карнизов, массивные купола храмов и дымы, сухими белыми столбами уходящие прямо в зенит, где уже вспыхивала первая, колючая февральская звезда. В таком воздухе любой звук приобретал зловещую четкость: за версту было слышно, как скрипят сани водовоза и как гудят от стужи телеграфные провода, натянутые вдоль тракта, словно гитарные струны.

Арданов смотрел на эти провода думая о Невежине.

«Семён Петрович прав, — размышлял поручик, чувствуя, как от дыхания смерзаются усы. — Офицер думает пушками, купец — рублем, а война сегодня выиграется той невидимой паутиной, что бежит по этим медным жилам. Сказал слово — и полк пошел в атаку. Напечатал строчку в газете — и вражеский штаб перечертил карту».



Сани замерли у двухэтажного особняка из красного кирпича на Тихвинской. Над крыльцом под ветром раскачивалась обледенелая вывеска: «Типография и редакция ежедневной газеты „Восточное обозрение“». Из подвальных окон, затянутых морозным инеем, бил теплый желтый свет, и пахло оттуда не трескучим морозом, а особым духом: печатной краской, горелым машинным маслом, влажной газетной бумагой и дешевым табаком.

Арданов взбежал по крыльцу, сбивая с собачьих унт снег, и толкнул тяжелую, обитую войлоком дверь.

В редакции гудело. Печатный пресс «Аугсбург» в подвале отстукивал свой тяжелый, размеренный ритм — та-та-та, та-та-та, — сотрясая половицы. В наборной горели калильные лампы «Ауэр». За длинным столом, заваленным корректурными оттисками, сидел редактор — господин Вышнеградский, человек лет сорока пяти, с растрепанной шевелюрой, в золотом пенсне на шнурке и с пальцами, навеки въевшимися в кожу типографской сажей.

— Господа! — громко кричал Вышнеградский, размахивая сырым листом. — Свежий номер! Завтра весь Иркутск заговорит! Наш корреспондент из Култука пишет: инженер Вяземский начал вбивать первые сваи! На Байкале будет стальной путь! Это же грандиозно! Это...

Редактор осекся. В дверях стоял поручик Арданов.

Вместе с ним в натопленную, душную комнату ворвался клубящийся морозный пар и запах конской кожи.

В наборной мгновенно смолкли голоса. Молодой наборщик с синими от краски ногтями замер с тяжелым шрифтом в руках, так и не донеся свинцовую литеру до верстки.

— Поручик Арданов, Особый отдел штаба Забайкальского военного округа, — чеканно произнес Валериан, не снимая перчаток. — С кем имею честь?

— Редактор и издатель Вышнеградский... — Редактор суетливо поправил пенсне, и в его глазах за стеклами вспыхнул привычный, язвительный огонек сибирского либерала, не любящего чиновничью заносчивость. — Чем обязаны, господин поручик? Если вы за подпиской, то контора на первом этаже...

— Я за набором, господин Вышнеградский, — Арданов шагнул к столу, снял правую лайковую перчатку и положил на сырой газетный лист плотный конверт с сургучной печатью генерал-губернаторства. — В номер ничего не пойдет. Пресс остановить. Набор рассыпать.

Вышнеградский изменился в лице. Он схватил конверт, пробежал глазами бумагу с орлом, и его щеки залила краска благородного негодования:

— Да как же это?! Позвольте! Это же цензурный произвол! Общественность имеет право знать! Россия ведет войну, наши читатели ждут вестей с фронта, а вы... вы удушаете свободное слово! Я буду жаловаться министру! Я телеграфирую в Петербург!

Арданов смотрел на него без злобы, с тихой, почти усталой жалостью.

«Эх, писатель, — подумал поручик, скользя взглядом по его белым, незакаленным рукам. — Ты думаешь, ты делаешь историю своим пером. Ты думаешь, свободное слово — это святыня. А ты не понимаешь, что твоя сырая строчка через два дня осядет в штабе японской армии в Инчхоне. И из-за твоего „грандиозно“ сотня вологодских парней на байкальском льду не доедет до окопов, а уйдет под воду вместе с паровозом».

— В Петербург вы ничего не оттелеграфируете, господин Вышнеградский, — тихо, но так, что печатный пресс в подвале, казалось, стал стучать тише, проговорил Арданов. — Телеграф с сего часа под моим личным контролем. А что до „общественности“... Если в завтрашнем номере появится хоть намек на работы на Байкале, на Хилкова, на рельсы или шпалы — я закрываю типографию. Лично. Сургучные печати на двери, а вас, сударь, под конвоем отправляю в Читу. За содействие врагу в военное время. Вы меня хорошо услышали?

Вышнеградский глотнул воздух, словно рыба, вытащенная на лед. Огонек в его глазах потух, сменившись чистым, животным страхом. Военное время. Это словосочетание мгновенно сбивало спесь с любых городских вольнодумцев.

— Но... чем же занять полосу? — лепетал редактор, бессильно опустив руки. — Газета сверстана... Наборщики работали всю ночь...

— Напечатайте очерк о вреде пьянства среди иркутских извозчиков — сурово посоветовал Арданов. — Или о пользе разведения цитрусовых в комнатных условиях. Это безопасно. И весьма поэтично.

Поручик повернулся к наборщику, который всё так же стоял у кассы с литерами:

— Высыпь набор, парень. Живо.

Свинцовые буковки со звоном и сухим шорохом посыпались из верстатки обратно в деревянные ячейки кассы. Этот звук — мелкий, дробный — показался Арданову похожим на звук рушившегося карточного домика.

Выйдя из типографии на лютый сибирский мороз, Арданов глубоко вдохнул ледяной воздух, сбрасывая с себя душный запах печатной краски.

«Первый узел затянут, — подумал он, усаживаясь в сани и укрывая ноги медвежьим полостью. — Теперь „Губернские ведомости“, потом „Сибирская жизнь“... К полуночи город будет немее байкальского гольца. в Петербурге Ясухиро будет читать только сказки про сибирские морозы и пьяных ямщиков».

— Пошел! — крикнул поручик кучеру.

Сани сорвались с места. За спиной Арданова в подвале типографии окончательно затих тупой стук печатного пресса. В Иркутске наступала глухая, контролируемая тишина — та самая тишина, в которой готовился самый дерзкий гамбит этой войны.


“Закладка»

Утро после лихорадочной ночи, когда поручик Арданов душил печатные прессы Иркутска, выдалось белым, немым и слепящим. Мороз за окнами казённой квартиры Невежина упал до сорока градусов. В стекло бил мелкий, сухой снег, а сквозь двойные рамы пробивался ледяной, звенящий воздух.

В комнатах, впрочем, было жарко. В чугунной печке-голландке с глухим гудением прогорали березовые плахи, но пахло здесь не жилым уютом, а аптечной прохладой, серным чадом и вкрадчивым, едким духом концентрированных кислот.

На длинном дубовом столе, застеленном пожелтевшими листами промасленной бумаги, Семён Петрович Невежин устроил импровизированную лабораторию. Среди фарфоровых ступок, стеклянных реторт и весов с крошечными разновесами он выглядел не петербургским чиновником, а средневековым алхимиком, вымытым, причесанным и облаченным в чистый суконный сюртук.

В руках Невежина была тонкая аптекарская пипетка. Семён Петрович, придерживая дыхание, с филигранной точностью капал темно-янтарную, маслянистую серную кислоту в крошечные свинцовые гильзы.

Дверь тихо скрипнула. В комнату вместе с клубами густого морозного пара вошел Арданов. Поручик был смертельно измотан: за ночь он объехал все городские типографии, наложил аресты на корректуры, обошел редакторов и теперь пропах уличным морозом, конским потом, сургучом и свежей печатной краской.

— Все исполнено, Семён Петрович, — тихо произнес Арданов, сбрасывая заиндевевший тулуп на сундук.  — «Восточное обозрение», «Губернские ведомости», «Сибирская жизнь»... Ни одна литера не упадет на бумагу без вашего штемпеля. Город нем, как рыбы под байкальским льдом.

— Превосходно Валериан, Невежин не повернул головы, застыв над столом. Его узкие пальцы с удивительной ловкостью запечатывали открытый конец свинцового цилиндрика кружком из растопленного парафина. — Вы ослепили газетчиков, а я завершаю изготовление нашей главной, окончательной тишины.

Арданов подошел ближе, с осторожным любопытством разглядывая странные серые гильзы, ровным рядком лежавшие на суконной салфетке.

— Что это? — спросил поручик, невольно понижая голос перед лицом непонятной, затаившейся опасности.

— Это, Валериан, приговор хозяину «Сибирского подворья», написанный языком естественных наук, — Невежин опустил пипетку в фарфоровый стакан и аккуратно снял пенсне, чтобы протереть запотевшие стекла замшей. — Свинец тончайшего проката. Ровно одна десятая миллиметра. Внутри — концентрированная серная кислота. Процесс разъедания свинца такой толщины при температуре плюс пять градусов — а именно столько держится в глубоком винном погребе Крохина — занимает ровно двадцать четыре часа. Ни минутой раньше, ни минутой позже.

— А когда разъест?

— А когда кислота прогорит сквозь свинец, — Невежин чуть заметно улыбнулся, и в его глазах вспыхнул холодный, сухой азарт исследовательского ума, — она выльется в нижнюю камеру капсулы. Реакция мгновенная и бешенная. Температура прыгает до тысячи градусов в одну секунду. Выделяется сноп чистого, белого, как молния, пламени.

Семён Петрович пинцетом поднял готовую капсулу. Она выглядела совершенно безобидно — серый цилиндрик длиной с фалангу мизинца, пахнущий свечным воском.

— Мы заложим эти гильзы в двойное дно трех дубовых бочек со спиртом, — продолжал Невежин, осторожно укладывая капсулу в ватный футляр. — Когда Силантий Крохин сегодня вечером купит у меня этот спирт по заниженной цене и перекатит бочки к себе в подвал, он своими руками заставит эти адские часы тикать. Полночь станет рубежом. Спирт подхватит огонь моментально. Никакого порохового дыма, никаких шнуров, никаких часовых механизмов с тикающими шестеренками, которые могли бы найти его ищейки. Чистая, молчаливая механика природы.

Арданов посмотрел на белое окно, за которым в морозном мареве вставало холодное, желтое сибирское солнце.

— Поразительно, — прошептал поручик. — Вы сжигаете его империю, даже не прикасаясь к спичке.

— Настоящий сыск, Валериан, — Невежин аккуратно закрыл крышку ватного футляра и подтянул к себе коробочку с рыжей фальшивой бородой и оловянными очками, — это не пальба из револьверов и не конные погони. Настоящий сыск — это точный расчёт. Пора готовиться, поручик. К полудню «купец Фока» должен быть на въезде в город со своими подводами. Силантий Крохин уже ждёт свою наживку.


«Поставщик»


В задней каморке Силантия Крохина, спрятанной за тяжелой дубовой дверью с двойным английским замком, пахло несвежим заварным чаем, дегтярным мылом и сухим, въедливым духом купеческого богатства. Здесь не было сияния зеркал, как в парадных номерах «Сибирского подворья». Тут стояли несгораемый немецкий шкаф «Арнхайм», диван, обтянутый потертой телячьей кожей, и массивный стол, заваленный векселями.

За столом, расстегнув парчовый жилет и выставив наружу пузатый серебряный брелок с агатом, сидел сам хозяин. Крохин пил чай из глубокого фаянсового блюдца — вприкуску с колотым сахаром, отдуваясь, утирая мохнатые бровные дуги огромным клетчатым платком.

Напротив него, не снимая засаленной  дохи, сидел поставщик.

Семён Петрович Невежин преобразился безукоризненно. От тонкого петербургского чиновника с суховатой грацией и тихим голосом не осталось и следа. На его щеках кустилась густая, чуть рыжеватая борода-веер (мастерство Охранного отделения в вопросах грима не уступало Мариинскому театру), на переносице вместо изящного пенсне сидели тяжелые оловянные очки с мутноватыми стеклами, а разговаривал он густым, окающим верхоленским баском, слегка пришмыгивая носом.

— Ты мне, Фока Игнатьев, зубы-то не заговаривай, — Крохин с громким чмоканьем втянул чай с блюдца и с сухим треском щелкнул костяшкой на тяжелых дубовых счётах. — Спирт у тебя, конечно, чистый, хлебный, спору нет. Но три рубля сорок копеек за ведро... Ты где такие цены видал? На ярмарке в Макарьеве?

Невежин-«Фока» тяжко, по-мужицки вздохнул, уперся жесткими ладонями в колени и пожмякал губами:

— Так ведь экспортный, Силантий Фомич! Девяносто градусов, слеза! Заводчик под Верхоленском на медных кубах гнал, для казенного склада старался. Из-за войны-то овёс втрое прыгнул, подводы кусаются, застава на тракте каждый штоф на свет проверяет... Я три подводы через тайгу вкруговую вёз, ночами, чтобы акцизные, упаси Бог, не сцапали!

— Акцизные, — перебил Крохин и ядовито усмехнулся, выказывая редкие, желтые, как прокуренная кость, зубы. — А ты про войну-то мне не пой. Война, Фокушка, она для дураков — беда, а для умного человека — мать родная. Нынче в городе войска, полиция на каждом перекрестке носом роет. Если у тебя эти бочки  на улице застрянут — акцизные их завтра же в казну отпишут, а тебя самого в кандалы да на каторгу.

Крохин отставил блюдце, перегнулся через стол, и от него пахнуло сушеным чабрецом и старым салом.

— Рубль восемьдесят за ведро. И ни копейкой больше.

Невежин в душе усмехнулся. В этом ответе был весь Силантий Крохин — хваткий, беспрепятственно жадный сибирский паук. Он чуял, что поставщик прижат к стене, и намеревался содрать с него три шкуры, увеличив свою чистую прибыль от перепродажи спирта артельщикам и «тайным людям» вдвое.

Но внешне «Фока» аж подпрыгнул на кожаном диване, всплеснув руками.

— Рубль восемьдесят?! Да ты что, Фомич, побойся Бога! Это ж мне даже извозчиков не рассчитать! Это ж мне самому под Якутск с сумой идти! Побожись, что не грабишь! По два с полтиной — и ни гроша не сброшу, лучше в Ангару с моста бочки спущу!

Крохин не торопясь взял серебряные щипчики, отколол кусочек от сахарной головы и бросил в рот. Он наслаждался моментом. Ему нравилось ломать мужика, видеть, как тот дергается и цепляется за копейку.

— В Ангару, говоришь? — Крохин не спеша щелкнул костяшками счетов: клац-клац. — Не спустишь. Жизнь дороже. По два рубля десять копеек. И то — только потому, что я человек богомольный и тебя, дурака, жалею. Зато всю партию беру разом. Сдал — и проваливай на свой Верхоленск, пока жандармы не очухались.

За мутными стеклами оловянных очков глаза Невежина сузились. Рыба проглотила крючок вместе с грузилом и поплавком. Жадность Крохина делала за сыскное отделение всю самую сложную работу.



— Ладно, — буркнул Крохин, поднимаясь и вытаскивая из связки тяжелый бородчатый ключ. — Иди к воротам. Заводи подводы во двор по одной. Перекатывать будете тихо, без стука. Если хоть один обруч звякнет — вообще ничего не заплачу.

— Сделаем в лучшем виде, Силантий Фомич, — густым, угодливым басом ответил «Фока», покорно наклоняя голову. — Все бочки в самый глубокий уголок уложим. Навечно лягут, не попорчутся...

Семён Петрович выскочил на морозный двор подворья. Мороз мгновенно обжег его лицо под фальшивой бородой.

У ворот, в тени высокого забора, стоял переодетый  кучер. Невежин подошел к первой подводе, где на соломе покоились пузатые, смоленые бочки с двойным дном, внутри которых уже тихо и безжалостно капала из свинцовой капсулы серная кислота.

— Заводи, — тихо, уже без всякого деревенского акцента, отрывисто бросил Невежин кучеру. — Хозяин принял весь товар. В самый нижний погреб, прямо под несущие венцы.

Семён Петрович поправил оловянные очки и посмотрел на тёмные окна второго этажа, где светилась каморка Крохина.

«Скупой платит дважды, Силантий Фомич, — подумал Невежин, скользя взглядом по сухим, смолистым лиственничным бревнам подворья. — А жадный предатель — платит всем, что у него есть. До полуночи осталось ровно двадцать четыре часа».