Рано утром

РАНО УТРОМ

За окном светило утреннее солнце, пели птицы в саду — будто нарочно старались перекричать ту тишину, что бывает только на рассвете, когда мир ещё не проснулся по-настоящему и всё кажется возможным. Я вышел во двор, протёр глаза, потянулся, и утренняя свежесть ударила в лицо, как холодная вода. Яркое солнце слепило глаза, и в этом слепящем свете всё выглядело чуть нереальным — словно я стоял на границе сна и яви.

Куры возились в золе, петух поминутно тискал их, а они кокетливо убегали в кусты, прижимаясь к земле. Воробьи стаями перелетали с крыши на крышу, как серые облака, и в их суетливой жизни было что-то беспощадно простое: жить, пока живётся, искать зёрнышко, прятаться от кошки. «Далеко ли собрался, сынок, в такую рань?» — спросила мать, выправляя спину и поправляя косынку. В её голосе не было упрёка, только тихая тревога, которая живёт в каждом родительском сердце: вдруг уйдёт и не вернётся таким, каким был.

«На пруд, искупаться захотелось!» — ответил я, вставляя ключ зажигания. Мотоцикл задребезжал и задрожал в руках, будто тоже не до конца верил, что сейчас поедет. Я сел и погнал по ухабистой деревенской дороге. Куры разбегались в разные стороны от шума мотора и тяжёлой дорожной пыли, лаяли дворняги и бежали за мной, будто хотели удержать, кричали: «Не уезжай, тут безопасно!» Но я прибавил газу, и меня обдало приятным, ароматным ветерком с запахом полевых цветов — и в этом запахе было что-то от прощания, от того, что каждый миг уходит навсегда.

Проехал старый, заброшенный клуб, зелёный лужок. Мотоцикл напряжённо ревел на подъёмах и сильно дымил, и казалось, что он тянет не только меня, но и весь этот привычный мир за собой, цепляясь за него мотором и колёсами. Вдали, за оврагом, в мареве виднелась деревня Игнатово, утопающая в низине между берегов. Пёстрое стадо на равнине растянулось вдоль поля, а там, у горизонта, виднелся лесок с зеркальным прудом. Над горизонтом поднялись белые облака и плыли эскадрой мне навстречу, словно целая флотилия, готовая унести меня куда-то далеко. Грузовик проехал, гремя пустым кузовом, и оставил после себя столб пыли — будто чья-то жизнь пронеслась мимо и растворилась в воздухе.

А вот за оврагом начинается зелёное гороховое поле. Огибая его по укатанной дороге, я сбавил скорость и посмотрел: горох ещё не налился. «Кабы налился, остановился бы и насладился этим лакомством», — мелькнула простая мысль, и в ней вдруг проступила вся человеческая тоска по малым радостям: по горсти сладкого гороха, по минуте покоя, по тому, чтобы просто быть здесь и сейчас. Я посмотрел на небо — сколько простора в этом бесконечном пространстве, и как странно, что человек, имея перед собой такую ширь, всё равно ищет себе углы и границы.

Я сощурился от яркого солнца. Пруд блестел, отражая в своих водах голубое небо и белые облака. Пели птицы в лесу, деревья шумели серебристой листвой, и всё вокруг будто говорило: «Живи, дыши, не торопись». Я прошёл плотину, обогнул пруд, погрузился в лесную глушь. Трава стояла по пояс, от цветов — белых, розовых — рябило в глазах, и мир казался слишком ярким, слишком настоящим, будто природа нарочно выставляла напоказ свою красоту, чтобы напомнить: ты здесь гость, и твоё время ограничено.

Среди кустов, недалеко от берега, в прозрачной воде лежала ловушка для рыбы. Пахло сыростью, веяло прохладой, и этот запах был как напоминание о том, что под любой красотой прячется тень. Я с напряжением стал тянуть ловушку, вода становилась мутной, запахло тиной. Был небольшой улов — пять небольших карасей, и в этой малости тоже была своя правда: не всегда достаётся столько, сколько хочется, иногда хватает лишь на маленький ужин, на короткую радость.

Вдруг слева в кустах я услышал шорох. Из лопухов вылез пёс — чёрно;серый, с гноящимися глазами и облезлыми ушами. Я стоял, не двигаясь с места. Он поглядел на меня и тоже замер, вильнул хвостом, раскрыл розовую пасть и гавкнул сипло. Стало тихо — так тихо, что слышно было, как бьётся собственное сердце.

«Ну нам с тобой разговаривать нечего», — сказал я сурово, складывая карасей в сумку и спешно покидая это место. «Вот дьявол, откуда он мог взяться в этом глухом месте?» — подумал я. Незнакомая птица неугомонно пела, будто смеялась над моей растерянностью. Я подоткнул рубаху в штаны и быстро стал пробираться сквозь густой кустарник. Тощая собака, питающаяся неизвестно чем, воровато бродила по лесу в поисках пищи. Справа в кустах опять показалась она, уже поджав хвост, с высунутым бескровным языком. «Она преследует меня», — подумал я, кидая на неё недобрый взгляд. Глаза у неё были тусклые, походка тяжёлая — она была старой и голодной, и в её судьбе читалась простая, жестокая истина: жизнь не обязана быть доброй, она просто есть.

Я не спеша стал двигаться и наблюдать за ней. Вот она опустила лохматую голову, искоса посматривая на меня, остановилась и яростно зарычала. И тут я понял, что я здесь лишний, и разговор на её территории не состоится, да и угостить её нечем. В этом рыке было не столько злобы, сколько отчаяния — крик существа, которое защищает свой клочок земли, потому что больше ничего не имеет.

Я вышел из зарослей на берег пруда и встал, глядя на гладь воды. «Искупаться, что ли?» — подумал, но тут же передумал. Вода манила прохладой, но в ней чудилась какая-то бездонная тишина, способная поглотить не только тело, но и мысли.

Собака вышла из леса на бугор и пристально наблюдала за мной. Она будто провожала меня и желала всего доброго, благодаря за визит кивком головы, будто я здесь был гостем, которому позволили ненадолго заглянуть в её мир. В её взгляде читалось что-то древнее, спокойное, примирившееся с судьбой.

Я сел на мотоцикл, встал на носки, толкнул ногой рычаг. Мотор заревел, и мотоцикл тронулся с места, оставляя после себя пыль и гарь. Я круто повернул налево, проехал овраг, сильнее прибавил скорость, мчась вдоль волнистых полей домой, забыв про бездомного пса. Но где-то внутри осталось ощущение, что этот пёс — не случайная встреча, а знак: мир шире, чем кажется, и в нём хватает места и для красоты, и для боли, и для тишины, в которой слышно, как ты дышишь.

В природе торжествовали краски тёплого лета, но теперь они казались не просто яркими — они были словно прощальными, как будто лето знало, что скоро придёт осень, и старалось успеть отдать всё своё тепло.

       (АНАТОИЙ КОТОВ)