Заблудился

ЗАБЛУДИЛСЯ

День выдался жаркий, солнечный, будто нарочно такой, чтобы обмануть и убаюкать беспечностью. Высоко в небе пели птички — их беззаботный щебет теперь казался насмешливым, словно они знали что-то, чего не знал я. Вдали у горизонта темнел лес, а небо было чистое, без облачка — холодное, равнодушное, как взгляд чужого человека. Толпа детей шла в дальний овраг по ягоды, и я торопился с ними, шумел на всю округу, ускользал змейкой средь густой сочной травы, примятой босыми ножками. Трава под ногами была зелёная, мягкая, бархатистая — так и хотелось поваляться на ней, забыть обо всём. Запах многотравья кружил голову, и в этом густом, сладком аромате было что-то дурманящее, будто сама природа хотела, чтобы я потерял дорогу.

Я пошёл вправо, туда, где стояла высоченная трава и низкий кустарник, будто маня в свою тень. А все столпились в одном месте, нагнулись и стали щипать и класть в рот спелые красные ягоды. Я лёг в сторонке, поглядывал на мальчишек и думал, что вот он — мой маленький секрет: я нашёл своё укромное место, где никто не будет толкаться и смеяться. Но эта уединённость вдруг обернулась ловушкой.

Стая ласточек пролетела над головой, вдалеке был слышен шум трактора — такой далёкий, будто из другого мира. Овраг с большими склонами, поросшими травой, изрезанный тропами, пестрел обнажёнными головками детей. Отдуваясь с серьёзным лицом, я с удовольствием стал поедать аппетитные ягоды, кубарем скатился со склона. Как мне стало смешно тогда — до колик, до слёз! Я проделал это ещё раз, поднялся наверх, осмотрелся… и никого не увидел из ребят.

Меня охватил ужас, внезапный и липкий, как паутина. Я принялся кричать, и мой голос, такой громкий минуту назад, теперь казался жалким и тонким, растворялся в просторе, не находя отклика. «Эй! Ребята!» — кричал я, и эхо будто передразнивало меня, возвращая крик пустым звуком. Никто не отвечал. Передо мной открывалось неведомое пространство, вероломное в своей безмятежной красоте: оно улыбалось солнцем, но не собиралось меня жалеть.

Мне стало грустно и страшно, и эта грусть была тяжелее страха — она была от одиночества, от понимания, что ты вдруг стал невидим для тех, кто минуту назад был рядом. Я ступил на одну ногу, на другую, и заревел. Птицы носились с ветерком над моей головой, будто и не замечали моего горя, будто мир не обязан был останавливаться из;за моих слёз. Дыбом вставали волосы, и на душе было убийственно страшно: казалось, что земля под ногами стала чужой, а небо — слишком огромным, чтобы вместить одного маленького мальчика.

Солнце заливало ярким светом всё пространство, и от этой беспощадной ясности становилось ещё страшнее: не было ни тени, ни укрытия, ни намёка на то, что можно спрятаться. С юга несло душным ароматным воздухом, и этот запах, который раньше казался родным, теперь пахнул предательством. Шустрые воробьи пулей летали перед моим носом, и их суетливость только подчёркивала мою неподвижность — я застыл, как вкопанное дерево. Зелёные волны травы мертвенно зеленели в долине жёлтых одуванчиков, и весь этот летний праздник выглядел теперь как декорация, за которой прячется что;то холодное и равнодушное.

Я глядел сквозь яркие солнечные лучи, жмурился в поисках живой души, но горизонт был пуст, будто выметен ветром. Тяжело ступая, я добрался наконец до открытого поля, выскочил с межи и почти побежал, не зная куда. Солнце сильно пекло голову, и казалось, что оно не греет, а выжигает мысли, оставляя только слепое желание куда;то двигаться, лишь бы не стоять. От усталости я присел на лужайку и стал думать: «Какие бесстыжие ребята оставили меня одного среди бесстыжих полей и скупых кустарников». Но в глубине души я уже понимал, что никто меня не бросал — я сам ушёл в сторону, сам захотел быть особенным, и вот эта особенность обернулась наказанием.

Надо мной пролетела ворона, махая крыльями, каркая громко, и её крик прозвучал как приговор. Возле межи валялся околевший пёс вверх лапами, пахло невыносимо тяжело, и этот запах смерти среди летнего буйства ударил по сердцу — мир вдруг показал свою изнанку: за каждым цветком прячется увядание, за каждой радостью — потеря. Низкие кусты расстилались передо мной разноцветьем, но теперь они казались не красивыми, а враждебными: каждый куст был стеной, каждый поворот — тупиком. Всё напоминало чужой, незнакомый мир, в котором я не имел права находиться.

Возле грязной лужи семенили голуби, и я подошёл поближе, нагнулся и попил этой мутной водицы, утолив жажду. Вода была тёплой, с привкусом пыли и железа, и в ней чувствовалось, что мир не собирается быть добрым. Вдали вырисовывался красивый горизонт — с полями, лесами и голубым небом, но эта красота теперь казалась насмешливой: она не обещала спасения, она просто была, равнодушная и величественная. Потом небо стало заволакивать белыми рыхлыми облаками, и в этом медленном покрывале было что;то зловещее — будто небо готовилось спрятать солнце, чтобы окончательно лишить меня ориентиров. Листья чуть шумели над моей головой, робкое лепетание листвы, отполированные дождями, блестели на солнце, и казалось, что они шепчут друг другу обо мне, обсуждают мою беспомощность.

Вот солнце зашло за тучу, стало хмуро, как будто перед дождём, и воздух сразу потяжелел, наполнился предчувствием грозы. Я обогнул бугорок и стал осматривать вокруг, и каждый новый поворот открывал всё более незнакомые места, будто земля нарочно меняла свои черты, чтобы я не мог запомнить дорогу. Низкие кусты широко расстилались передо мной, а за ними далеко виднелось пустынное поле, бескрайнее и равнодушное. «Как же далеко я зашёл», — подумал я, встречая незнакомые места, и в этой мысли было столько горечи, что она обожгла сильнее, чем солнце.

Я пошёл направо через кусты, к оврагу, и каждый шаг давался тяжелее, потому что я уже не верил, что овраг приведёт меня к знакомым местам. Небо хмурилось, из;за большой грозовой тучи отовсюду лилась темнота, и эта темнота была не просто отсутствием света — она была плотной, ощутимой, будто сама пустота решила встать у меня на пути. Одна пташка с мягкими крыльями летела низко и чуть не столкнулась со мной, и от этого неожиданного движения я вздрогнул, как от удара: даже птица теперь казалась угрозой, предвестником беды.

Потом я вышел на узкую тропинку и подумал, что она приведёт меня домой. Эта мысль была такой хрупкой, такой отчаянно желанной, что я почти боялся на неё опереться — вдруг она рассыплется, как сухой песок. «Господи, пусть эта тропинка ведёт домой», — прошептал я, и в этом шёпоте не было никакой веры, только мольба, которая рождается там, где кончается надежда. И будто в ответ на эту мольбу, в дали на тропке показался тёмный комок, катившийся в мою сторону. Боже, это был умнейший из четвероногих, наш дворовый пёс Шарик.

Он прыгал вокруг меня, облизывал руки и скулил, и в его суете было столько искренней радости, что она пробила мою броню страха, растопила лёд, сковавший сердце. Теперь я весело бежал за ним вприпрыжку и громко кричал, трепещал, как лепесток на ветру. В пыльном зареве заката мир казался сказочным, с золотыми солнечными перьями и волшебными птицами над головой, которые нескончаемо пели, и в их песне теперь слышалось не насмешливое эхо, а приветствие, возвращение домой.

Как было волшебно тогда, несокрушимо глубоко в памяти застряло, как драгоценный камень, огранённый страхом и радостью. Было блаженно и тепло на душе, и бездна страха покинула меня, я был свободен и счастлив. Это лето было любимо и богом благословлённое, но теперь я знал цену этому благословению: оно измеряется не только солнцем и ягодами, но и минутами, когда ты стоишь на краю чужого мира и понимаешь, как дорого стоит один знакомый голос, одна родная морда, один верный пёс, который помнит, кто ты есть.

( Анатолий КотоВ)