В окна брезжил утренний свет

В ОКНА БРЕЗЖИЛ УТРЕННИЙ СВЕТ

В окна брезжил утренний свет — робкий, бледно;золотистый, будто боялся нарушить тишину дома. Кот растянулся на полу, как воротник, и мяукнул как;то смешно, по;детски обиженно. Мать подвинула его ногой, не грубо, а привычно, по;хозяйски, и он, вскочив, метнулся под кровать, будто и не он только что занимал пол целиком.

— Ну что же ты развалился посередь пола, не пройти, — вздохнув глубоко, сказала мать, замученная хлопотами по дому. В её вздохе слышалась не злость, а усталость человека, который с рассвета тянет на себе весь мир, да ещё и улыбается, чтобы никто не догадался, как тяжело.

Отец тянулся на сундуке — небритый, в поношенных портках и стоптанных ботинках на босу ногу. Он позевывал и поглядывал в мутное окошко на соседский дом, где на крыльце стоял сосед Колька Белый — тощий, горбоносый, глубоко вздыхал и сморкался на землю. В этом его движении было столько безысходной обыденности, что оно казалось почти молитвой: вот он стоит, дышит, живёт — и уже этим делает великое дело.

— Корова;то совсем расхворалась, — проговорила мать, пихая чугунок в печь, с варевом для поросёнка. Голос её звучал не жалобно, а твёрдо, будто она сама хотела себя убедить, что всё обойдётся.

— Может, обойдётся и поправится на молоденькой траве, — протирая глаза и поднимаясь с лежанки, сказал отец, жмурясь на яркие солнечные блики, что блуждали по стенам, по его рубахе и небритому лицу. В этих бликах было что;то несправедливо весёлое: мир продолжал радоваться солнцу, хотя в доме назревала беда.

Мать выглянула из;под кухонной занавески, пристально рассматривая отца, и вытерла уголки рта краешком косынки. В её взгляде читалось всё: и любовь, и раздражение, и та тихая боль, которая приходит, когда понимаешь, что любимый человек не всесилен.

— Посмотрите на него, безостановочно долдонит одно и то же: «может, да может», — сказала мать, стукнув ухватом о пол. Звук вышел не грозным, а каким;то отчаянным, будто она стучала не по полу, а по собственной тревоге, пытаясь её прогнать.

Отец сидел на сундуке, почёсывая голову, расставив широко ноги. Он достал из печурки табачок, скрутил папироску и крепко затянулся, пуская удушливый дым по избе. Дым плыл, смешиваясь с утренним светом, и в этом смешении было что;то от прощания, от последнего разговора перед дорогой.

— Справедливо говоришь! — задумчиво ответил отец. — Но это не пташку убить, не курицу, а нашу кормилицу. Пускай она живёт до своего предела, — сказал он с тихим одушевлением, в котором слышалась не слабость, а уважение к жизни, даже к той, что уже клонится к закату.

Потом он прошёлся по избе, ступая мягко по крашеному полу, как кот, будто хотел не потревожить тишину, которая стала такой хрупкой.

— Как знаешь! — сказала мать, не повышая голоса. В этой покорности не было согласия — была усталость спорить о том, что и так уже решено самой жизнью.

Во дворе громко закричал петух, быстро откликнулись соседские, и началась перекличка — звонкая, бодрая, будто мир нарочно напоминал: день пришёл, надо жить дальше. Отец отворил дверь и вышел во двор. Пахнуло свежей зелёной травкой, пели птицы, и жизнь была во всей своей красе — яркая, шумная, безжалостно живая. В золе купались воробьи, серые головки громко чирикали, будто смеялись над человеческой печалью, не понимая, как можно грустить, когда светит солнце.

Корова лежала на лужайке. Вокруг кружились мухи, надоедливо беспокоя её. В глазах под белыми ресницами отражались небеса с белыми пушистыми облаками — будто она всё ещё видела там что;то хорошее, то, что было доступно только ей. Она била себя хвостом, отгоняя надоедливых насекомых, с трудом передвигала тяжёлые больные ноги и неохотно щипала травку. Молоко она уже не давала: видимо, всё отдала за свою коровью нелёгкую жизнь.

А кормила она нас справно — молока хватало на всю семью с избытком. Я любил нашу корову и понимал, что она наша кормилица. Пятнадцать лет корова бессловесно, молча давала нам молоко и взамен просила только сена, которое жевала усердно и днём, и ночью, работая на нас. Мы все ждали её отёла, волновались, переживали. И вот телёночек на неуверенных ножках скользил по кухне и прыгал, хлюпая молоко из ведра, а мы ели горячие пироги с луком, запивая прохладным молоком, — это было счастье, простое и настоящее, такое, что запоминается на всю жизнь.

Нет, корова Малинка была для нас кормилица, мы её любили и ценили, словно солнце: она несла в наш дом тепло и уют. Убивать её никто не хотел — смерть и так её взяла бы. Так думали мы, дети, в своей наивной вере, что если очень не хотеть чего;то плохого, оно не случится.

Я подошёл к ней и протянул ломоть ржаного хлеба, подсоленный солью. Она отказалась есть. Тогда я обнял её за шею и нежно стал поглаживать. Она дёрнулась вперёд и стала нехотя щипать травку — не потому что хотела, а потому что так было положено: корова должна щипать траву, даже если сил уже нет. Слабеть и чахнуть стала наша Малинка с каждым прожитым днём. Тянула морду к травке и с трудом щипала её, будто каждое движение стоило ей целой жизни.

Но вот однажды пришёл незнакомый мужик — широкий, с чёрными глазами, в которых не было ни жалости, ни любопытства, только деловитость. Он положил на землю топор, достал из кармана папиросы и закурил.

— Молись богу, хозяйка, готовь бутылку! — воскликнул незнакомец и бойко улыбнулся, открыв жёлтые зубы. В этой улыбке не было тепла — она была как знак: сейчас произойдёт то, что должно, и никто не вправе этому помешать.

— Посторонитесь, пацаны, не мешайтесь под ногами! — рассмеявшись, произнёс он по;командирски. Взяв топор, стал тесать брусок. Широкая спина сгибалась в пояснице, руки у него были жилистые и сильные, шея — морщинистая и грубая. Он проворно работал топором, будто делал это тысячу раз и знал, что чем быстрее, тем меньше боли будет у всех.

— Что же, хозяйка, зря корм тратила, она вот;вот сдохнет, — бросил он, не глядя на мать. Чувствуя себя неловко, мать удалилась в избу, будто хотела спрятаться от того, что неизбежно.

— Да это кормилица наша! — с укором сказал отец, но в его голосе уже не было прежнего упорства. Он будто сам понимал, что время Малинки вышло, и теперь ему оставалось только сделать это достойно.

Мужик растянул губы в широкую улыбку:

— Больно ей не будет.

Я насупился и посмотрел на него.

— Нет! — устыдившись своего крика, возразил я, будто мог одним словом остановить неизбежное.

— Она в царство небесное, на сочные луга отправится, — находчиво ответил отец, и в этих словах была не ложь, а милосердие: он хотел, чтобы я не чувствовал себя предателем.

Послышался тупой удар. Побагровела трава вокруг. Закаркала ворона, будто знала, что сейчас рушится маленький мир. Дворовый пёс выскочил из;под сеней, рванул в соседский огород и скрылся в густой траве, будто хотел убежать от самой правды.

— Шабаш! — сказал мужик и пошёл мыть руки, переваливаясь из стороны в сторону.

Мы стояли вокруг, переглядываясь друг с другом, и горевали. Никто не плакал вслух — слезы были внутри, тяжёлые и горячие. Я нахмурился, закусил губу и убежал в дом, чтобы никто не видел, как я плачу.

А к вечеру мы лопатой выкопали яму на гумне и захоронили её головушку. Земля была холодной и плотной, будто не хотела принимать то, что так долго кормило и грело. Потом зазеленела трава на этом месте — зелёная, густая и высокая, будто сама земля хотела скрыть боль, спрятать её под ярким ковром новой жизни.

И с тех пор, когда я видел эту траву, мне казалось, что Малинка не ушла совсем. Она осталась в молоке, которое мы пили, в пирогах, которые ели, в тепле, которое согревало нас долгими зимними вечерами. Она стала частью нашего дома, нашей памяти, нашей тихой благодарности за всё, что дала нам, ничего не прося взамен.


         (Анатолий Котов)