Гераська

ГЕРАСЬКА

Мы возвращались с купанья. Солнце стояло высоко, небо было синевато;сумрачным — будто в самой синеве пряталась густая жара. На просторах необъятных полей созревали хлеба: колосья тяжелели, клонились к земле, и в этом тихом наклоне чувствовалось приближение осени. По узкой тропе тяжёлой походкой шёл старик — с авоськой в левой руке, в правой держал палку. Он был высок, широк в плечах и очень старый. Лицо — большое, с лёгкой небритостью, сквозь которую проглядывала розовая теплота щёк, будто старость ещё не успела до конца остудить кровь. Глаза — бледно;серые, слезились от старости, от ветра, от долгой памяти. На ногах — старые глубокие галоши, в грязи по самый верх: «Видимо, в овраге измарал», — подумал я.

Гераська остановился, внимательно взглянул, опёршись на палку. Говорил он медленно, с расстановкой, будто каждое слово стоило ему усилий, но он не хотел спешить — боялся потерять смысл.

— Купаться ходили, сорванцы? А я из магазина иду, устал, как собака. Хорошо бы водицы испить, — он аккуратно сел на бугорок под лозиной, раскинув ноги в разные стороны. — Жарко нонче!

Мальчишки тут же стали о чём;то спорить, толкаться, поднимать пыль.

— Тише! — сказал Гераська, разводя руками. — Угомонитесь!

Он достал бутылку с водой и влажными губами сытно, медленно тянул ключевую воду. Потом протянул бутылку ребятам:

— В роднике набрал, чудесная водица.

Я присел к нему поближе, сгорая от любопытства:

— Дак, Гераська, а вы правда у Чапаева служили?

Старик аккуратно положил палку промеж ног, почесал затылок, пригладил мягкие седые волосы, разгладил заросшие брови.

— А что, было дело… — он покровительственно посмотрел на нас, будто мы были не мальчишками, а его верными слушателями, которым можно доверить самое дорогое. Над головой кружился шмель, надоедливо гудел, но Гераська будто не замечал его. — Я, братцы, вам расскажу, только немного отдышусь: устал малость.

И он начал, сперва неторопливо, а потом всё жарче, будто сам возвращался в те годы.

— В психическую атаку пошли белые. Счастливо шли, небось испугать хотели, а мы их в кашу, родименьких! — он слегка улыбнулся, внутренне торжествуя. — Вот я там из пушки по ним дал, и не раз.

Он разгорячился было, но тут же опомнился, сбавил тон, словно стыдясь своей горячности перед нами, детьми.

— Не последним человеком в этом непростом деле я был, не осрамил Чапаева. Василий Иванович мне говорил: «Не подведи, Гераська!» — и в этих словах для него была вся честь его жизни.

Потом он стал рассказывать про Анку: зажмурился на солнце, пристально всматриваясь в нас, будто хотел убедиться, что мы видим её такой, какой видел он.

— Анку знавал! Задушевная бабёнка была, шибко боевая! — он сумрачно посмотрел, сморщил лоб, потёр мягкие большие ладони. — Тяжёлые времена сменили времена радостные, хорошие. Ведь то время гибельное было. Грубые помещики косились на нас, бедных, и за людей не считали.

Гераська немного задумался, посмотрел на небо и помолчал какое;то время. Из авоськи виднелась килька в томате, кулёк мятных пряников и буханка чёрного хлеба — простые, земные вещи, которые вдруг показались мне невероятно важными: они доказывали, что он здесь, с нами, а не только в своих воспоминаниях.

— Диковинное время было: в нищете обитали, а счастливы были, потому что не было господ, — тихо проговорил он, будто сам себе напоминая, ради чего всё это было.

А потом снова начал хвастать — но не так, чтобы мы его презирали, а так, что становилось ясно: он гордится не собой, а тем, что был частью чего;то большого. И в этой гордости не было тщеславия — только благодарность судьбе.

— Сижу как;то с Аннушкой, вижу: прохаживается Чапаев мимо нас, думу думает. И говорит мне: «Язык надо добыть!» А я думаю: «Неужели других не нашлось солдат на это дело?» Стало быть, нет. Ну я с порога и в полынью. Смотрю за кустами — белый сидит. Сумрачно было, ясности никакой. Думаю, подожду. Тут он портки стал натягивать, я его и схватил, поволок в штаб. Василий Иванович восхитился моей ловкостью! Потом оказалось — это был местный крестьянин. Как вчера это было… Явно обмишурился.

— Иди и приведи мне настоящего языка, — сказал Чапаев сурово. Он стоял в панталонах, с большими усами, похожий на Будённого, и строго смотрел на меня. Я опешил немного и пошёл через овраги, поля к белым…

Тут Гераська потихоньку, кряхтя, стал подниматься, опираясь на руки и на палку.

— У меня дельце дома намечается, пора идти, да и жёнка заждалась, наверное, и похлёбка стынет на столе. Остальное потом расскажу.

Тяжело вставая, он произнёс эти слова не как отказ, а как обещание: он ещё вернётся к нам, ещё расскажет. И мы будем сидеть и слушать, затаив дыхание.

Не спеша удалялся он от нас, всматриваясь внимательно в тропинку, утопающую в густой жухлой траве. Солнце по;прежнему стояло высоко, и тень Гераськи, длинная и угловатая, тянулась за ним, будто не хотела расставаться. А мы продолжали спорить о чём;то, перебивая друг друга, пытаясь удержать хоть кусочек этого рассказа, пока он не растворился в дневном зное. И только когда он совсем скрылся за поворотом, мы вдруг притихли, будто разом поняли, что только что прикоснулись к чему;то большому — к чужой жизни, к чужой памяти, к истории, которая теперь стала и нашей тоже.

          (Анатолий Котов)