Очередь на мельницу

ОЧЕРЕДЬ НА МЕЛЬНИЦУ

На мельнице было много народа. Повозки с мешками пшеницы вытянулись в длинную очередь, будто целая деревня решила разом перемолоть своё зерно и теперь терпеливо ждала своей доли. Мужики кучковались небольшими группами, курили, о чём-то горячо разговаривали — изо рта валил пар, смешиваясь с морозным воздухом. Они постукивали нога об ногу, чтобы согреться, и от этого движения, от их тяжёлых сапог, от полушубков и тулупов пахло махоркой и кислой овчиной — запахом зимы, труда и мужской беседы.

Лошади фыркали, судорожно вздрагивали от холода и махали мордами, будто хотели стряхнуть с себя этот пронизывающий ветер. Очередь шла медленно, неторопливо, как и положено в деревне, где спешка считается дурным тоном. Многие сидели в санях, болтая ногами в воздухе, согревались, прислушивались к чужим историям, потому что в такой очереди рассказ — лучшее топливо для души.

— Опять же говорю, не кричи на меня, а то как вдарю — костей не соберёшь! — рявкнул мужик в полушубке — высокий, с распахнутым воротом, он кидал блуждающий взгляд на всех окружающих, яростно жестикулируя руками, будто хотел не просто рассказать, а доказать свою правоту всему свету. — Она со всех ног бежать от меня! Я стою, глаза вылупил, смотрю, что она будет делать. Испугалась, видать. Я молодой-то был неудержимый, да и сейчас в силе!

— Ну так что дальше было? — спросил маленький мужичок с бегающими глазками, внимательно слушая рассказ громилы, будто от этой истории зависела вся его жизнь.

— На следующий день тревожиться я стал, что бабу выгнал. Стою, мнусь, не знаю, что делать, чешу черепушку, кумекаю…

— А кто хахаль-то её, откуда он взялся? — выкрикнул кто-то из толпы.

Все заржали, как жеребцы, и смех этот, грубый и живой, на мгновение прогнал холод.

— Конь в пальто! — рявкнул громила, но в голосе его уже не было прежней злости — только горькая насмешка над самим собой. — Из хама не сделаешь пана, слушать надо! — добавил он, закуривая цигарку и усаживаясь на возок, будто хотел спрятаться от чужих взглядов. — Уехала она с ним, остался я один, как бобыль. А как она снюхалась с другим, говорю для тех, кто не слышал… Дома не было меня с неделю — я шофёром работал, ездил в командировку. И она успела за это время снюхаться с бригадиром строителей.

Он затянулся глубоко, потупил глаза, задумался, и в этом молчании было больше боли, чем в любых ругательствах.

Она зоотехником работала, а бригада строителей возводила у них в колхозе свинарник. И жили они душа в душу — чем же он ей не угодил? Мужик с горечью в глазах окинул взглядом окружающих мужиков, будто искал в них хоть каплю понимания, хоть слово, которое могло бы объяснить необъяснимое.

— Как-то поехал я в командировку летним жарким днём, — продолжал он, разглаживая усы и на мгновение даже улыбнувшись, показав здоровые зубы. — Ведь поездки для меня — развлечение: разных людей можно посмотреть, вдохнуть городской жизни… Мчусь по шоссе, останавливает мужик небольшого роста, щупленький такой, как пацан. «Бензин, говорит, кончился, не плеснёшь немного, добраться до города надо».

На обочине стоял его «Москвич» красного цвета.

— Ну, говорю, чего не плеснуть, пожалуйста.

Вылез из кабины, гляжу — а у него в салоне сидит моя краля. С французским шиком, при помаде, на заднем сиденье двое пацанов, один другого меньше. Старший — копия моя, ей-богу, не вру: такой же белёсый, он на меня сразу обратил внимание… Кровь родная!

Я так обрадовался, говорю мужику: «Сливай, больше не жалей». Так бы вечность и стоял, смотрел на неё и на моего сына. Брюхатая от меня, она снюхалась с ним… Каково мне было, мужики? Видимо, судьба такая, что ли, — жить одному. Ведь после неё я на женщин не гляжу, как отворожила, паскуда. Только о ней и думаю…

Собака — вся надежда, да вон на возке лежит, — он кивнул на лохматого дворового пса, который искоса посматривал на хозяина, будто понимал, что сейчас не время для весёлых игр.

— Порох в пороховнице есть, не пропадёшь, найдёшь себе бабёнку деревенскую, они надёжней, — сказал маленький мужичок, глубоко вникнувший в историю, и стал укладывать мешки в возок, словно хотел этим простым делом вернуть всё на свои места.

Загрузили и мы муку. Вечерело, солнце клонилось к закату, мороз крепчал, будто хотел доказать, что зима ещё не сказала своего последнего слова.

— Заедем, сынок, в магазин, что-нибудь купим перекусить, — сказала мать, усаживаясь в сани поверх тулупа. Дорога была укатана, лошадка шла легко, будто чувствовала, что скоро будет тёплый хлев и охапка сена. Солнышко светило слабо, прямо в лицо, и это слабое тепло было особенно дорогим — оно ласково грело, и я подумал: «А ведь скоро весна».

За домами свернули немного вправо — прямо к магазину. Я забежал на крыльцо и столкнулся с тем самым мужиком-рассказчиком. Он потрогал меня за плечо и сказал:

— Не вешай нос, дружище! В жизни всё делается по наставлению сверху. Удачи тебе, пацан!

В его словах не было ни утешения, ни обещания, что всё будет хорошо, — только простая мужская поддержка, которая порой дороже любых красивых фраз.

Я купил пряников, твёрдых, как придорожный камень, отдал матери, уселся в сани поудобнее.

— Но! — крикнул я, и лошадка побежала трусцой, пуская пар из ноздрей. Из-под копыт летел твёрдый снег, который попадал в лицо и тут же таял, оставляя на коже холодную влагу. Я с трудом кусал замороженные пряники — они были такими твёрдыми, что казалось, будто я грызу кусок зимы. Но постепенно они таяли во рту, и мятный аромат кружил голову. Я был голоден, и эти пряники казались мне настоящим лакомством, маленьким чудом среди холода и усталости.

День клонился к вечеру. В деревне горели огни, лаяли собаки, избы призраками глядели на нас из темноты. У кого-то дымились трубы, пахло дымком, и этот запах был родным, успокаивающим — он говорил, что где-то есть тепло, есть дом, есть люди, которые ждут.

Выбежал наш дворовый пёс навстречу нам, завертел хвостом, заскулил, ткнулся мордочкой в мои ноги, будто хотел убедиться, что я вернулся, что всё в порядке. Мать пошла в избу — слышно было, как отворилась дверь, и из избы доносился тихий говорок, такой уютный и привычный.

Муку выгрузили в амбар. От лошади шёл пар — она тяжело дышала после дороги, и в этом дыхании было столько жизни, столько тепла, что оно казалось почти священным. Отец бросил ей охапку сена, и она тут же уткнулась в него, забыв обо всём на свете.

В избе было тепло, стоял густой, ароматный запах щей, который сразу прогонял любой холод. Мы ели и переглядывались, сидя за столом, и в этих взглядах не было нужды в словах — мы понимали друг друга без них. А за окном портилась погода, дул сильный ветер, стучал в рамы, будто хотел ворваться внутрь и нарушить это хрупкое спокойствие. Но здесь, за столом, под тёплыми половицами, ему было не место.

(АНАТОЛИЙ КОТОВ)