Оставаясь собой...

– Что-то вы нынче на себя не похожи...
– А на вас?
– Нисколько.
– Вот и славно!


На улицу не то казать носу опасливо - глядеть и то зябко. Ветер упёрся лбом в стекло и давится нудным воем, захлёбываясь, жадно глотает январь большими кусками.

Воробей за окном раскачивается, вцепившись в ветку винограда новогодним шаром - нет нужды проверять барометр и щурится, всматриваясь в градусник, по птице и так видать, что мороз.

Воробейка поперёк себя шире и важнее себя ж летнего. Тот шустрый, юркий, как есть воробушек. А нынче сидит, будто барынька на меху в мехах, прячет пышный подбородок под мягким воротником. Впрочем, какие там меха? Рыбьи?! Жилетка из того пуха, что мамка навязала надеть ещё в детстве. Оно, конечно, нет ей сносу, а принимая краткость воробьиного веку - на год-полтора хватит, а на дольше и незачем.

Обмылки сугробов на слипшихся ветках сосны постукивают кастаньетами, а то - расписными деревянными ложками, с коих сбились от частых наигрышей и лак, и рисунок, что не помеха ни ритму, ни отрешённости, которая сестра всякому от души делу.

В дому, что ровно убежище, а не арена для битв, тепло. Лес же, от предвкушения зимних холодов, весь в веснушках оттепели. Зябкие слезливые капли мокрого снега слёту пробивают горячими гвоздиками обивку сугробов к земле. Выходит и пышно, и ладно.


Метель рисует на рыхлом, ноздреватом полотне округи. Кругами, зажавши белый карандаш в кулачке, словно капризное дитя, а то размашисто, наискось, будто некто властный, заигравшийся, поживший уже. Да округе-то всё нипочём. Она была и будет сама собой, как бы ни старались её уверить в обратном, как бы не пытались переубедить, что она совершенно не похожа сама на себя.