Ангел Таша Гл. 68. Истина сильнее царя

                КРЕЩЕНСКИЕ ЛЕГЕНДЫ

                «УНДИНА» ЖУКОВСКОГО 

                ФИГУРЫ  УБИЙЦ
               
                Повествование о Наталье Николаевне и Александре Сергеевиче, их друзьях и недругах.
   
    Попытка субъективно-объективного  исследования.

           «Вступление» на http://proza.ru/2024/06/15/601
                ***

                «Пушкин стал жертвой адского заговора, гнусной и подлой интриги, состряпанной светским обществом.
                Наш высший свет — это помойная яма. Они окружили его сетью сплетен, они смеялись над его ревностью, они подкидывали ему подметные письма.
              Дантес был лишь глупым орудием, а настоящим убийцей была эта бездушная, праздная и развратная петербургская толпа,
              которая не могла простить Пушкину его превосходства».

                П.А.Вяземский. Из письма А.Я. Булгакову. Февраль 1837
                ***
Смерть призываю я – невмоготу
Мне видеть торжество неправой силы,
Достоинство, что ввергли в нищету,
И Веру, что обманом подкосили,

И разодетую до блеска Мразь,
И Глупость, поучающую Знанье,
И Непорочность, втоптанную в грязь,
И Музу в лапах палача-Молчанья,

И Благость, ставшую служанкой Зла,
И Честность, что прослыла простотою,
И Немощь, что над Мощью власть взяла,
И Зло, взлелеянное Добротою.

Смерть призывая, умереть не смею:
Любовь сгублю кончиною своею.

         В.Шекспир,  66-й сонет. Перевод Игоря Фрадкина
                ***


       Топая валенками, вваливается в переднюю с охапкой  дров мужик. Разворчался Никита Тимофеич:

   – На крыльце отряхнулся бы, Василий. Ишь,  мокредь оставил...

   – Ночью сугробы намело, – бормочет истопник. –  Лишь утречком стихло, к морозу, не иначе. Эх,  трещи мороз, не трещи,  минули Водокрещи, а метель к прибыли. 

  –  На кухню топай, балабон, ждут там.

    Сложив дрова у печи, присел Василий в буфетной, армяк скинул: тепло разморило. Пышногрудая Ульяна чаю из самовара налила, ей поболтать охота. А гость балагурит:

   – Мне бы хлебца, хозяюшка, вприглядку пить негораздо.

      Баранки легли на блюдце. И горничная Дашутка пришла, можно разговоры разговаривать.

   – Блажит погода, Ульяна Ондревна. За крещенскими морозами  афанасьевские приспели. Вижу, у тебя на оконной раме обережные кресты намалёваны.

   – От нечистой силы оберег, – кивает кухарка. –  Я и  святой водицы принесла, и снег в Богоявленскую ночь собрала.  Умоюсь, коли занедужу.  В деревне его в колодец кидали, вода весь год не пересыхала, не портилась. 
 
   – А ты, дядюшка, – любопытствует Даша, – в Крещенье окунался ли в «иордань»?

   – Не осмелился, барышня, а Ванька-конюх, греховодник, сподобился. Ништо ему, окаянному, – здоровей прежнего.

    – А я весь чин Великого освящения воды видела, – хвастает  шустрая горничная. – Людей тьма-тьмущая! Напротив Зимнего дворца  на Неве деревянная часовня под шатром. Из дворца крестный ход. Сияние ярче солнышка. Хоругви, кресты, иконы! Государь  в парадной форме, Государыня в собольей шубке, за ними мундиры золотые! И барин наш Лександр Сергеич и Наталья Николавна были там, но я не видала их, далеко стояла. А какие молитвы дивные!

      Василий не утерпел: отложив баранку, запел, как помнил, негромким, густым басом:

    – Велик еси Господи, и чудны дела Твоя, и ни едино же слово довольно будет к пению чудес Твоих… Сам ныне, Владыко, освяти воду сию Духом Твоим Святым. И сохрани под кровом Твоим в мире… 
 
     Умолк. Перекрестившись, помолчали, а Даша продолжила:

   – После молитвы крест в  «иордань» опустили. Пушки в Петропавловской крепости  грохочут, колокола храмов трезвонят. Суматоха!

    –  А и у нас дни суматошные приспели, – вздыхает Ульяна. – Душеньке-хозяюшке отдохнуть некогда было! К свадьбе Катерину Николавну готовили. Ох, не к добру увёз её Змей заморский…

        Василий на Дашу поглядывает:

    – Старые люди судачат, больше другой нечисти под Крещенье лютует Змей Огненный – девушек высматривает.  Опустится в трубу, очутится в избе молодцом несказанной красоты.  Оморочит злодей-губитель душу красной девицы, усладит речью коварною, заиграет сердцем девичьим,  затомит  в горячих объятиях. От его поцалуев горит она  румяной зарей…

    Ахает Даша, Ульяна охает, всплеснув сдобными руками:

     – То же самое у нас приключилося. Да  чёрная кошка, видать,  пробежала меж свояками: родственникам от ворот поворот показали. Кабы беды не было...

   И не видит она, что остановилась у двери Наталья Николаевна, кутаясь в шаль, слушает, вздыхает своим мыслям. Отступив неслышно, уходит незамеченная,  скрываясь за дверью библиотеки.

         Мигая, догорают  в малом канделябре свечки. Александр склонился над рукописью. Наташа, на цыпочках подобравшись, закрыла глаза ему тёплыми ладонями. Отлепив, он целует каждый пальчик, а жёнушка,  щекой примяв поредевшие кудри, жарко в затылок дышит. Всем нутром чувствует он её смятение и любовь безмерную. Одним махом поворотил к себе, умостил на колени, в глаза заглядывает: 
   
    – Что огорчило, царица моя?

    – Да так… – хотя сердце болит, не жалуется.

    – Как детки? Сашка, поди, опять с сестрицей воюет?

    –  Любит командовать, – признаётся Наташа, – но нынче с утра мир у них.

     – Надолго ли? Мы с Ольгой дружны были, нас тому никто не учил, а учить надо, как советовал Жан-Жак. Слабыми мы рождаемся,  всего лишёнными…

        Грустно соглашается жёнушка, слушая родной голос: да и как не согласиться?

    – Все, чего не имеем при рождении и без чего не обойтись, воспитанием даётся. Много об этом говаривал нам в лицее Куницын!

        Наташа с любовью смотрит на мужа. Боже, как изменили его испытания последнего года:  лицо осунулось, морщины на лбу, горькая складка у губ… Но глаза, прекрасные по-прежнему, горят воодушевлением, в них любовь и забота без краю плещутся.

     – Ты прав, милый! В муках жизнь даётся, а и воспитать дитя не легче. Матушка Наталья Ивановна богата была на благоревностные наставления. Руку её тяжёлую, когда вгорячах наказывала, до сих пор помню. Никогда такого не будет у нас.

     – Какая ты умненькая, ангел мой, как разумно мыслишь! – улыбается Александр.
 
        Сердце его вдруг вздрагивает: не дай, Боже, вдовою  останется с четырьмя детьми. Спаси и сохрани, убереги от злой участи!

    Но подлость… подлость прощать негоже – муж должен честь семейную охранить! Два месяцев надежд на монаршую  справедливость растаяли. Ждать ещё? Нет! Хватит иллюзий! Сам разоблачит и негодяев накажет. Письмо Луи Геккерну отправлено. А за дуэль сошлют в деревню… да хоть в Сибирь… и там люди живут, бога славят…

    Очнулся, услышав вопрос Наташи.

    – Что читаю? Жуковского.  В нынешнем году хочет издать он сию поэму. То лучшая его пиеса!

      Льются, завораживая, медлительно-торжественные ритмы гекзаметра:

   –  Рыцарь с глубоким чувством любви смотрел на Ундину.
«Мною ль, — он думал, — дана ей душа иль нет, но прекрасней
Этой души не бывало на свете: она как небесный Ангел»…

     – Это…  что это, милый? – в изумлении восклицает Наташа.  Улыбается чтец, продолжая:

     –  И слёзы Ундины с нежным участием друга
          Он отирал, целуя ей очи, уста и ланиты…
    
     – Это… о нас с тобою?!  Дай-ка сама прочитаю.

          Соглашается муж, лукаво показывая строки:

     – Отец мой,  царь в голубой глубине Средиземного моря,
Мне, любимой, единственной дочери, душу живую
Дать пожелал, хотя он и ведал, что с нею и горе
(Всех, одаренных душою, удел) меня не минует.

     Чуть слышно повторяет Наташа:  «Горе – всех одарённых душою удел…»

   – Но душа не иначе дана быть нам может, как только
Тесным союзом любви. И, милый, отныне
Я с душою навеки; тебе одному благодарна
Я за нее, и тебе ж благодарна останусь, когда ты
Жизнь не осудишь мою на вечное горе.

      Обильные, неудержимые слёзы вдруг брызжут из её глаз. Когда-то Александр в письме Нащокину написал: «…пречуткая у меня жёнка!»

      Сейчас же, осушая слёзы, шепчет: «А душу твою люблю ещё более твоего лица!»
 
      Ежели друзья предают, враги безжалостно травят – только здесь, рядом с тонко чувствующей женщиной, данной ему свыше женою, разделяющей его боль, тревоги, отчаяние, он чувствовал понимание и любовь – не за талант, но за такую же искреннюю, чистую душу.

     Вдруг вспомнилась поэма Кюхельбекера «Зоровавель», присланная из Сибири:  в который раз поразился он пророческой душе друга, взявшего сюжет из второй книги Ветхого Завета.

     – Знаешь, ангел мой, расскажу я тебе древнюю притчу.

    – Расскажи!

     Она удобнее устроилась на коленях мужа, положив голову на плечо, пальчики обнимавшей руки легко-легко, почти незаметно разглаживают когда-то буйные кудри.

    – Ну, слушай! Три юноши, телохранители царя Дария,  соревнуясь за  царскую награду, отвечают на вопрос «Что всего в мире сильнее?»
      Первый утверждает, что сильнее всего вино: вопреки чинам и званиям, оно может уравнять людей, превращая  любого из них в животное.
       Второй восхваляет царя: он управляет народами, повелевая жить по его указам. А самый младший, по имени Зоровавель, вначале провозгласил сильнейшей женщину, ибо быстрее вина она околдует и покорит могучего  мужчину, и царя тоже.  Как тебе, о прекраснейшая из прекраснейших, сии ответы?

     Лицо Наташи озаряется лукавой улыбкой.

    – Наверное, третий более других прав, мой повелитель. Но… и не прав!

    – Почему? –  любопытствуя, заглядывает Александр в милые, чуть косящие глаза. – По-твоему, что сильнее всех?

    – Любовь. Только истинно любящий может свершить чудо! И даже победить смерть.  Из любви к людям Христос идёт на жестокие муки и – воскресает, смертию смерть поправ.

     – Безусловно, ты права, душа моя! Однако далее Зоровавель доказывает, что сильнее всех не вино, не царь, не женщина и даже не любовь – но Истина!

                И царь, и раб равны пред ней…
                Даны ей мощь, и страх, и царство;
                Пред нею млеет, и дрожит,
                И гибнет всякое коварство.
      
     – Истина сильнее царя… – задумавшись, встрепенулся Александр. – Я  так и напишу Карлу Фёдоровичу. Он поблагодарил меня за «Историю Пугачёва» и поведал о Михельсоне, оклеветанном современниками. 

       Среди бумаг разыскивает на столе нужный пакет. Нашёл! Чтобы не мешать, Наташа, поцеловав мужа, уходит. Поразительный документ – ответ Пушкина генералу К.Ф. Толю, одно из последних его писем:

     «Милостивый государь, граф Карл Федорович! Письмо, коего Ваше сиятельство изволили меня удостоить, останется для меня драгоценным памятником Вашего благорасположения, а внимание, коим почтили первый мой исторический опыт, вполне вознаграждает меня за равнодушие публики и критиков».

        Отложив перо, перечитывает слова об оклеветанном Михельсоне. Резкой болью откликаются в сердце горькие строки: не так ли и с ним самим поступают сейчас? Поймут ли правильно его поступки и современники, и в будущем? Дождётся ли когда-нибудь мир торжества правды и справедливости?!

     Но, слава Богу, есть честные, умные, прозорливые! И слово Правды поможет уничтожить клевету – поможет! Вновь  опускает голову над письмом, продолжая мысль:

      …«Но как ни сильно предубеждение невежества, как ни жадно приемлется клевета; одно слово, сказанное таким человеком, каков Вы, навсегда их уничтожает…
Гений с одного взгляда открывает истину, а Истина сильнее царя, говорит священное писание».
                ***

       Читаю эти слова, словно обращённые к нам, потомкам. Болезненно мучительны его размышления о судьбе таланта, вынужденного жить среди строгановых, нессельроде, бенкендорфов, уваровых,  булгариных –  среди злодеяний чёрной  зависти, убогого невежества, низких  интриг и подлой клеветы. Каждый день видеть

                И разодетую до блеска Мразь,
                И Глупость, поучающую Знанье,
                И Непорочность, втоптанную в грязь,
                И Музу в лапах палача…

      Великий Шекспир в 66-м  сонете – об этом же! Прошло более пяти столетий – многое ли изменилось в мире человеческом?
                ***

        В кабинете Его Величества светло: ярко горят в жирандолях  свечи, очерчивая две фигуры за письменным столом. Лысеющая голова Александра Христофоровича подобострастно склонилась перед Хозяином Всея Руси, изливающим своё недовольство:

     – Доколе ещё будут развлекать Двор сии слухи? Судачат, что Пушкин с кинжалом в руке приступал к жене своей, требуя признаний. Ежели это истина, то безумца  надобно изолировать, оградить общество от сумасшедших деяний.

      Шеф жандармов  пожимает плечами.  Ревностно служа монархии, он всегда был для Николая I его «глазами, ушами» и главным советником. Но иногда, как сейчас, ощущал бессилие:

    – Толки да комеражи  неизвестных лиц невозможно контролировать, Государь. Но, как говорится, нет дыма без огня. Пушкин, очевидно, подвержен приступам безумия, как Чаадаев. Неправедная слава вконец испортила его характер. Он надеется открыть в «Современнике»  общественно-политический отдел. Не затем ли, чтобы бранить патриотически добропорядочные газеты и подвергать критике незыблемые устои государственности?

    – Горбатого могила исправит, – соглашается император. – Однако я поручил вам найти авторов  пасквиля. Где результаты?

    – Ищем. Под подозрением некий Тибо. Опрошены работники почтового ведомства. Необходимо сличить массу почерков. Пушкин обвинил  Геккерна, но улик против оного не найдено.

    – Так найдите! – император гневно встаёт. Вскочил и чиновник, съёжившись  рядом с могучей фигурой царя. – Припоминаю, в 1813 году  бравый генерал-майор  принимал участие в освобождении  Голландии, взял Утрехт и Амстердам, награждён золотой шпагой, стал  почётным гражданином столицы нового королевства. Не по личным ли мотивам не желает он теперь обвинять голландского посланника? 
      
    – Упаси Боже, Ваше Величество! Барон Геккерн заслуженно уважаем не только мною, но всем обществом, а с Голландией у нас  крепкие  дружеские государственные  связи.

      Это хорошо известно Николаю Павловичу. В  1816 году его младшая сестра Анна стала женой Вильгельма (Виллема) Оранского, голландского наследного принца. Через год женился и Николай. Молодые люди стали друзьями, вели теплую личную переписку.

     Но тут казус: в конце 1836 года Николай I получает из Голландии неприятное письмо: "Я должен сделать тебе упрёк, так как не желаю ничего таить против тебя, – пишет принц-регент. –  Как же это случилось, мой друг, что ты мог говорить о моих домашних делах с Геккерном как с посланником или в другом качестве? Он изложил все это в официальной депеше, и мне горько было узнать таким путём, что ты думаешь о моих отношениях с твоею сестрой… "
                ***

       Николай I никогда не был олицетворением милосердия. Для меня  нет никаких сомнений, что, прочитав эти упрёки, он решил избавиться от посланника, беспардонно разгласившего внутрисемейные тайны. Но политика – дело щекотливое. Как это сделать без огласки, не объясняя истинных причин?
   
      Весьма кстати подвернулась ситуация «Дантес – Пушкин». Умный царь не мог не понимать, что (при наглости обоих Геккернов и взрывном нраве поэта) близится роковая дуэль. Безусловно, легко и просто мог в единый миг остановить её, приструнив распоясавшихся подлецов.

    Но ни одного движения не сделал, ибо знал: при любом исходе наказание участников неизбежно, вот тогда-то он и переведёт стрелки, обвинив Геккерна.  Так и произошло. Подтверждение – в письме брату Михаилу:

     "Порицание поведения Геккерна справедливо и заслужено; он точно вел себя, как гнусная каналья. Сам сводничал сыну в отсутствии Пушкина, уговаривая жену его отдаться Дантесу, который будто умирал к ней любовью... Жена Пушкина открыла мужу всю гнусность поведения обоих".

      А из Голландии от принца Оранского летит резюме: "Дорогой Николай! Геккерн получит полную отставку тем способом, который ты сочтешь за лучший. Все, что ты мне сообщил на его счет, вызывает мое возмущение, это очень хорошо, что его миссия в Петербурге заканчивается, так как он кончил бы тем, что запутал бы наши отношения бог знает с какой целью".

      Прискорбно и горько понимать жестокий умысел: ради того, чтобы «не запутать высокие отношение царствующих особ», на алтарь легла жизнь гения.

    Не обольщайтесь известными фактами, что после смерти поэта император щедро оплатил все его долги и позаботился о семье - разве это не ради рекламы своего милосердия?

   Добавлю о Бенкендорфе цитату из книги Якова Гордина "Гибель Пушкина. Право на поединок (Пушкин и власть)": "Бенкендорф ненавидел литературу вообще, а Пушкина в особенности. И презирал его как неблагодарного, которому вскружила голову раздутая слава"
                ***

       Вытерев белоснежной салфеткой губы, Луи Геккерн отодвигает  прибор, тотчас же унесённый вышколенным лакеем. С наслаждением вдыхая аромат кофия, косыми взглядами ищет следы бурной ночи на лицах  молодожёнов. Их отблеск явно светится в южных очах Катрин.  Жорж, надменно изогнув светлую бровь, подносит чашку к губам и улыбается не ей – барону, спрашивая:

    – От кого приглашения сегодня?

    – Не слишком ли много внимания ты вновь уделяешь…? – не называя имени, мягко укоряет его Геккерн.

    – Хочу поставить точку в этой игре. Клянусь, свадьба отнюдь не помешает господину Пушкину наконец-то стать рогоносцем. Пора довести африканского ревнивца до белого каления! – в голосе Жоржа презрительное снисхождение бесшабашного фанфарона.

     Вздрагивают опущенные ресницы Екатерины от насмешливой реплики мужа:

    – Ты ведь понимаешь меня, дорогая? Я в этой жизни –  игрок, а друзья-кавалергарды ждут моей окончательной победы. И ты прекрасно умеешь вести себя, не мешая мне, так ведь?

   – Так! – соглашается покорно.  Переглянувшись с бароном, он уводит жену в спальню. Вечером, на очередном балу, она вновь безмолвно послушна,  лишь ревниво следит взглядами за сестрой, и лорнет дрожит в её руках.

        «Дантес не переставал волочиться за своей невесткой, — вспоминает Н. М. Смирнов, — он откинул даже всякую осторожность, и казалось иногда, что насмехается над ревностью не примирившегося с ним мужа. На балах он танцевал и любезничал с Натальей Николаевной, за ужином пил за ее здоровье, словом, довел до того, что все снова стали говорить про его любовь».

        Оставшись один, Луи закуривает сигару. Камердинер протягивает на серебряном подносе письмо. Словно подброшенный пружиной, вскакивает барон с кресла:

    – Что ещё хочет этот безумец?

      Вскинув змееподобную, с залысинами голову, злобно возмущается, читая:

    – Как?!! Он называет Жоржа  отвратительным трусом!
 
       Бегает по гостиной, вырывая  из текста новые унизительные строки:

   – Меня называет сводником и бесстыжей старухой –  меня, особу государственную! Это уже не личное, но политическое дело – оскорбление посла!

     Грязные ругательства (память о службе на флоте) срываются с губ:
    – Krijg de pest! Tyfushond, как смеет он, потомок чернокожего раба, повторять подобные мерзкие инсинуации?!

    Строки прыгают перед глазами:
   –  Чего он хочет? «Обесчестить в глазах дворов нашего и  вашего».  Вот его цель!

     Без сил падает в кресло, почти шепчет:
   – «…нового скандала, перед которым я, конечно, не остановлюсь…»

     Публичный скандал! Только сейчас до барона доходит размер нависшей  опасности.  Вспомнил о законности: должны же власть предержащие особы  обратить внимание на дерзостное нападение – да, да, именно нападение  никчёмного камер-юнкера на посланника дружественной державы!

     К кому обратиться? К графу Бенкендорфу? К министру Нессельроде? Там и Марья Дмитриевна – о! эта великая женщина посодействует разгрому политической партии, возглавляемой наглым оскорбителем. 
 
      В кабинете посланника бумага наготове, перья  наточены. Брызгая чернилами, скрипит перо:

    –  «Многоуважаемый граф Карл Васильевич! Честь моя, и как частного человека, и как члена общества, оскорблена… Моя совесть смело заявляет… чтобы опровергнуть клевету, предметом которой я сделался... Якобы я подстрекал моего сына к
ухаживаниям за госпожою Пушкиной.  Обратитесь к ней самой по этому поводу».

     Написав это, Геккерн едко усмехается: «Пусть-ка вызовут на суд эту куклу».
 
   – «Пусть она покажет под присягой, что ей известно. Она сама сможет засвидетельствовать, сколько раз предостерегал я её от пропасти, в которую она летела, она скажет, что в своих разговорах с нею я доводил свою откровенность до выражений, которые должны были её оскорбить, но вместе с тем и открыть ей глаза; по крайней мере, я на это надеялся».

     Задумался… Продолжает:

      – «Если госпожа Пушкина откажет в своём признании, то я обращусь к свидетельству двух особ, двух дам  высокопоставленных и бывших поверенными всех моих тревог, которым я день за днём давал отчёт во всех моих усилиях порвать эту несчастную связь».

     Две дамы… Впрочем, не буду гадать. Барон прекрасно знал, что, когда нужно будет, о них благополучно забудут.

       – «Мне возразят, что я должен  был повлиять на сына. Г-жа Пушкина на это могла бы дать удовлетворительный ответ, воспроизведя письмо, которое я потребовал от сына, — письмо, адресованное к ней, в котором он заявлял, что отказывается от каких бы то ни было видов на неё. Письмо отнёс я сам и вручил его в собственные руки. Г-жа Пушкина воспользовалась им, чтобы доказать мужу и родне, что она никогда не забывала вполне своих обязанностей».

       Ещё один разоблачительный пассаж:

   – «Разве мой сын мог быть автором анонимных писем? С  какою целью? Разве для того, чтобы добиться большого успеха у г-жи Пушкиной, заставив её броситься в его объятия, не оставив ей другого исхода, как погибнуть в глазах света отвергнутой мужем?»

     Наконец, апофеоз – признание в совершённой подлости:
        – «Подобное предположение плохо вяжется с тем высоконравственным чувством, которое заставило моего сына закабалить себя на всю жизнь, чтобы спасти репутацию любимой женщины».

      Высоконравственное чувство… Вершина лицемерия!

     Подумав несколько минут, барон  убирает черновик в стол.  Новая мысль как озарение:

  – Посоветоваться с влиятельным лицом! Слово Григория Александровича Строганова наиболее весомо, тем более –  он стал нам родственником.

      Экипаж останавливается у особняка на Большой Морской. Граф  заканчивал завтрак. Его обрюзгшее лицо уже не напоминает  того сердцееда, которым лет тридцать назад восхищались все дамы при королевских дворах Испании, Португалии,  Швеции. Весёлый  остроумец очаровал  даже поэта Байрона, легко развлекая общество и  первых красавиц, ради которых брался за шпагу, но чаще заменял её бесценными бриллиантами Российской империи.

    Потомки уральских промышленников умели жить на широкую ногу, проматывая  миллионные состояния. Бурной была  молодость Григория.  Княгиню Трубецкую, родившую ему   восьмерых детей, он оставил на родине. Служа за границей, соблазнил супругу португальского дипломата, привёз при живой жене в Петербург. Государь любимцу все прегрешения простил, в 1826 пожаловал графский титул, это вам не скромное звание  камер-юнкера.

       Изысканно одетая, молодящаяся хозяйка гостиной  листает модный журнал. Юлия Петровна могла бы похвастать не менее бурной молодостью, чем муж, но не будет этого делать, ибо ныне она ярая и главное – уважаемая поборница нравственности.

     Жулиану, дочь португальской маркизы, в пятнадцать лет выдали замуж за вдовца с пятью детьми. Вращаясь в известных кругах, взрослеют быстро, и через несколько лет амбициозная  красавица, не отягощённая высокой моралью,  стала любовницей французского генерала Жюно, затем русского дипломата Григория Строганова, в итоге из жаркого Мадрида сбежав с ним в заснеженный  Петербург.
   
        Не важно, что в соседнем особняке умирала  в мучениях жена любовника, –  Жюли в андалузском костюме выстукивала каблучками зажигательные ритмы качучи перед гостями графа. После  смерти жены Строганов оформил официальный брак, и Юлию Петровну  с распростёртыми объятиями приняло высшее петербургское  общество.
                ***

      Прочитала в интернете о доброй душе этой дамы: дескать, сразу после дуэли она прибыла к Пушкиным и неотлучно провела там дни и ночи, якобы чтобы поддержать умирающего поэта и страдалицу Натали. 
       Жуковский был один из тех, кто понял её истинное лицо: неусыпно следила она за всеми, не вынесет ли кто важных бумаг без ведома полиции, не скажет ли кому слово, порочащее власть. По её настоятельной просьбе квартиру поэта заполонили толпы жандармов, чтобы не допустить народ – сию, по словам младшего Строганова, «сволочь».   
                ***

          Выслушал Григорий Александрович взволнованного родственника – вердикт однозначный выдал: такие поносительные слова не прощаются, Пушкин должен ответить за оскорбление. Дуэль!

     Барон Луи пытался призвать графа к другим мерам:
    – Не лучше ли вначале определить, здоров ли поэтишка? Затем обезвредить неистового ревнивца.

     Но старый вельможа, предвкушая  новое развлечение и   вспомнив  молодость, категоричен:
   – Только кровью можно смыть подобный афронт  – не иначе!

   – Мой дипломатический статус не позволяет мне…

   – Вам не позволяет, но вашему сыну карт бланш, лучший сен-сирский стрелок не ударит лицом в грязь.

   – Однако  последствия...
   –  Никаких однако, барон! При любом раскладе  ваши друзья не оставят  вас, а друзья – весь высший свет. И весь дипломатический корпус.

    – Но в вашем «Своде уголовных законов» сказано: дуэлистов ждёт смертная казнь через повешение!

    Расхохотался граф:
    – Пусть ждёт. Ещё ни одна дуэль не заканчивалась так жестоко. К тому же, вы и Жорж не российские подданные.
 
      Геккерн возвращается в посольство совершенно успокоенный, утвердившись в мысли, что дуэль не состоится, ибо властям, что само собой разумеется, невыгодно доводить дело до международного скандала.
                ***

     Над Мойкой, закованной в толстый лёд, клубится морозный туман, превращая солнечный диск в тусклое серебро.  Быстро шагает по набережной невысокий человек в бекеше, опушённой инеем, взмахивая тяжёлой тростью с набалдашником. В руке запечатанное письмо генералу Толю – решил сам отправить, не откладывая.
 
     Холодный, чистый, освежающий воздух  вливается в измученную раздумьями грудь. Поднимает голову вверх –  золотом светятся купола храма. Над ними в просветах серых туч – всплески небесной голубизны. Туда, ввысь, уходят мрачные мысли – остаётся надежда. 
 
    Как бы то ни было, он знает Истину и откроет её – всем! Он уверен: «Истина сильнее царя!» 


           Иллюстрация. Картина И.Глазунова "Накануне"

         Продолжение. Глава 69. "Накануне рокового дня"