Фабрика игрушек

Начальный позыв к калоизвержению профорг Гуров Леонид Кириллович почувствовал в самом начале общего собрания, когда народ чинно рассаживался в президиуме и в актовом зале.

Позыв был весьма отдалённый и туманный, не предвещавший беды.

Первым выступал директор фабрики игрушек товарищ Слонов Вячеслав Иванович.

Говорил он долго, всё время запинаясь. Он плохо читал по бумажке: был безграмотным выдвиженцем из рабочих. В молодости штамповал игрушки из войлока и свиной кожи.
Потом по партийной линии дошёл до директорской должности.

При этом Слонов во время монотонного чтения после каждого абзаца норовил плеснуть себе из графина воды.

Видимо, был томим похмельем.

Гуров начал от нетерпения даже пошатываться на своём стуле в президиуме, не отрывая при этом взгляда от широкой директорской спины и крепкого, оттопыренного, рабоче-крестьянского зада.

«Интересно, — подумал Гуров, — бил кто-нибудь директора по его крепкому задку пинками?»

Меж тем кал подступал, и Леонид Кириллович, даже слегка приподняв одну ягодицу, выпустил, так сказать, парок, дабы облегчить общее состояние.

За столом президиума стало невмоготу. Многие незаметно морщились. А Ирина Игоревна Новинская, бухгалтерша, судорожно закашлялась, зажав при этом свой тонкий носик батистовым платочком.

Гуров явственно осознал, что в дальнейшем будет значительно хуже. Уйти с места — верх бестактности.

А терпеть ещё долго. Ой как долго! После Слонова должен был выступать главный инженер Скорик Вениамин Михайлович — давнишний недоброжелатель профорга. Последним — Гуров.

Леонид Кириллович, надув щёки, стал как бы втягивать кал в себя усилием анальных мышц, при этом краснея и знойно сопя.

Ирина Игоревна, повернувшись к нему, тихо произнесла:

— Леонид Кириллович, что вы так рассопелись? Имейте приличие!

Перепуганный Гуров от неожиданного замечания выпустил из-за щёк весь воздух и невольно расслабил седалищные мышцы.

Это было его роковой ошибкой. Из-за резкого расслабления бесшумно вышло большое количество кишечных газов, которые совершенно испортили общее состояние членов президиума и всю деловую атмосферу заседания.

Похоже, злой воздух добрался даже до трибуны с директорской особой, потому что Вячеслав Иванович начал живенько вертеть головой, как бы принюхиваясь и пытаясь определить направление движения зловония.

«Чёрт бы вас всех здесь побрал! — бешено думал Гуров. — Чтоб вы все тут провалились со своим общим собранием, встречными обязательствами и долбанными игрушками!»

«Может, встать и, тихо извинившись, выйти?» — мелькнула очередная мысль у бедного сидельца.

Но как?! Во время выступления Слонова?! Это невозможно! Это будет воспринято как надругательство. Демарш!

«Выйду в промежуток времени между выступающими», — окончательно решил профорг.

Меж тем нечто искало свой естественный выход и поддавливало так, что тускнели мысли.

Появилось новое страшное ощущение в области паха. Там поселилась адская, гнетущая боль, которая давила с такой страшной силой, что Гуров явственно ощутил лёгкую влагу в области пениса. Профорг фабрики игрушек, так сказать, немного ссыкнул.

Директор закончил доклад и, допив содержимое графина, направился на своё место в президиуме.

Гуров с трудом оторвался от стула, потому что боль в области паха парализовала всякую возможность к движению.

— Простите, товарищи… — произнёс было он.

Но одновременно встающий главный инженер громко сказал, глядя прямо на него:

— А вот вам, Леонид Кириллович, следовало бы послушать моё выступление. Я как раз собираюсь высказаться о деятельности нашего профсоюзного комитета и вас лично.

Несчастный Гуров снова плюхнулся на стул.

У него потемнело в глазах. Он явственно почувствовал, как из носа, щекоча верхнюю губу, покатилось совершенно прозрачное выделение в виде сопли.

Но высморкать нос платком было совершенно невозможно.

Любое чрезмерное напряжение грозило глобальной катастрофой.

Он быстро вытер нос рукавом.

Что говорил Скорик, Гуров практически не слышал, его глаза заливали слёзы отчаяния.

Вениамин Михайлович, кажется, ругал его за оголтелую бездеятельность и вопиющую отстранённость. А сам Гуров при этом готов был отстраниться в этот миг от всего сущего — от мира! От имени! Родины! Партии!

Когда Скорик закончил свою обличительную речь, то ударил кулаком по трибуне с такой невероятной силой, что  бедного Гурова даже попустило.

Да-да, он почувствовал, что тяжёлый груз страданий как бы отступил вовнутрь. Он как бы адаптировался к происходящему, затих.

— Слава тебе господи, — прошептал Гуров, выдыхая всё напряжение.

— Что вы сказали? — строго спросила, перегнувшись над столом, Ирина Игоревна. — Это ваша реплика на выступление Вениамина Михайловича?

— Я… Я сказал, что мой черёд выступать. Да, выступать и отвечать! — более весомо и с неким пафосом добавил он. — Перед товарищами! Перед нашим замечательным коллективом!

Гуров понял, что само провидение дало ему шанс.

Он зашёл на трибуну с готовой распечатанной речью.

Пламенно взглянув в зал, он шумно выдохнул ещё раз.

Но как только он хотел набрал в лёгкие воздуха чтобы произнести первую фразу, на вдохе, как тут же ощутил страшный толчок внутри себя, молниеносное движение в кишечнике. Что-то большое и горячее с каким-то дивным и многоголосым газоизвержением вывалилось ему в штаны.

При этом кал вышел весь без остатка, одним единым залпом, глыбой, в адском количестве, приятно скользя, освободив весь напряжённый организм и скованную нервную систему.

Это был, так сказать, порыв и прорыв одновременно.

Гуров стоял замерев, чувствуя, как тёплая масса, выбираясь из семейных трусов, сползает по голым ногам, отчего волоски на оных напряжённо вздыбливались и даже шевелились.

— Фу, бля… — это единственная фраза, которую он услышал из президиума.

В зале же, особенно те, кто сидел на галёрке, ничего не заметили и не поняли.

Они видели только напряжённые выпученные глаза и полуоткрытый в растерянной полуулыбке рот докладчика.

Гуров стоял тихо и блаженно, как святой Иннокентий, смотря в зал приветливыми ясными глазами.

— Что ж ты наделал, Леонид Кириллович? — разочарованно сказал Слонов. — Так товарищей подвёл!

— Это омерзительно! — зажимая нос платком, поднялась со своего места Ирина Игоревна.

Другие члены президиума, с шумом отодвигая стулья, тоже встали и отстранились назад, к занавесу.

Народ в зале недоумённо загудел.

Гуров, волоча ноги и оставляя на сцене зловонный след, двинулся в сторону туалета.

От невыносимого отчаяния он ничего не соображал. Он просто двигался, не отрывая ног от пола, как бы скользя.

Любое излишнее телодвижение могло усугубить происшествие.

Его догнал в коридоре главный инженер и, опередив на несколько шагов, сказал:

— Ты, Лёня, обосрался во всех смыслах. Сдаётся мне, что ты это специально сделал, чтобы сорвать моё выступление. Точно-точно! Обосрался и ушёл от ответа. Хорош гусь!

Но Гурову было не до него, он тихо плакал, таща в штанинах остывающую массу.

— Гуров! — прокричал из глубины коридора Скорик. — Ты сейчас похож на нашу игрушку «Мама кенгуру»!

— Товарищи, — объявил вставшему со своих мест встревоженному народу Слонов, — товарищу Гурову стало плохо. Он вышел. Чрезвычайная ситуация. Давайте расходиться, товарищи.

Защёлкнув шпингалет в мужском туалете, Гуров дрожащими руками, сняв штаны, стал размазывать говно по полу, стенам и зеркалам.

При этом, словно мантру, он повторял одну и ту же фразу:

— Месяц май. Месяц май. Всё в говне. Всё в говне.

А в открытое окно уборной действительно рвался май. Он бушевал!